Чтение онлайн

– Четыре сикля? – Она обернулась, ковшик с черными потеками кофе в одной руке, тряпка в другой. – Четыре сикля?

– Ты не можешь? Это много? – тихо спросил он.

Она разлила кофе по чашкам, вынула из холодильника сок – ребенку, уселась сама. Не сводя с Пиф тревожного взгляда, Бэда взял чашку и сел на краешек табуретки.

– Прости, если мы тебе помешали, – повторил он.

– Ты действительно вперся ко мне из-за четырех сиклей?

– Да.

– У тебя нет такой ерундовой суммы, ты хочешь сказать?

– Нет. У меня вообще никаких денег нет.

– Конечно, я дам тебе четыре сикля. Я могу и десять дать.

– Десять не надо. Четыре. Только… Пиф, это без отдачи. То есть, я отдам, если смогу, но не знаю, когда.

– Можешь не отдавать. – Она махнула рукой. – Мне за ту ночь столько заплатили, что я, наверное, Беренгария купить смогла бы.

Он помолчал немного, а после спросил:

– Тебе заплатили?

– Ну да. Премиальные, как и обещали. И подписку взяли о неразглашении, но я все равно Гедде разгласила… Я ей всегда все разглашаю.

– С меня тоже взяли. Сказали, что кожу сдерут, если стану болтать. Верховный сказал.

Пиф призадумалась.

– А если я стану болтать?

– Не знаю, – сказал Бэда. – Мне кажется, они не очень-то будут разбираться, кто из двоих наболтал.

Пиф вытащила из кармана мятую бумажку в пять сиклей и протянула ему. Он взял и сказал просто:

– Спасибо.

– Сиди уж, – махнула Пиф. – Расскажи мне лучше, где ты подобрал этого огольца…

Это был их последний вечер. Девятый после смерти дедули-надсмотрщика. Бэде было немного грустно. И тревожно. А мальчишка болтал, как ни в чем не бывало.

– Я буду тебя навещать, – обещал он. – Вот увидишь, все как-нибудь устроится.

Теперь, когда деньги у них были и можно было идти в храм и «возносить», что положено, мальчик совершенно успокоился.

Они бродили по Вавилону. В чернильной синеве ночного воздуха мерцали фонари. Огромный Евфрат медленно тащил свои воды, рассекая город на две части.

Мальчик вдруг признался:

– Пока этот… ну, мой… был жив, он никогда не видел города по-настоящему… Он вообще дальше рабских кварталов не хаживал. А что ему? За день смухлюет, вечером пропьет, благо винные лавочки рядом… Наконец-то я от него избавился. Мне как будто глаза кто-то промыл чистой водой…

Бэда молчал, слушал краем уха. Он прикидывал: влетит ему за то, что опять не в бараках ночь провел или не влетит. А надсмотрщикова душа говорила и говорила, смеялась и смеялась, а после вдруг отпустила руку Бэды и побежала.

– Пока! – крикнул мальчик, на мгновение обернувшись и от нетерпения подпрыгивая. – Я еще как-нибудь загляну к тебе! Потом!

Бэда сжал в кармане пятисиклевую бумажку, которую подарила ему Пиф.

– Пока, – пробормотал он. – До свидания, душа.

– Я вдруг подумала, – сказала Гедда, – как все это хрупко.

– Что хрупко? – спросила Пиф.

– Все. Ты, он. То, что вас связывает. Вообще – человек… Хлоп – и вот его уже нет…

– Зануда, – сказала Пиф.

Храм, куда Бэда отправился «возносить», существовал на полулегальных правах в знаменитых катакомбах Вавилона, впоследствии частично перестроенных под метро.

На станции «Площадь Наву» было несколько боковых тоннелей, выкопанных в незапамятные времена (еще до потопа, где несколько богатых семей думали спастись от бедствия). Один из этих тоннелей, скрытый неприметной скучной дверкой с эмалированной табличкой «СЛУЖЕБНОЕ ПОМЕЩЕНИЕ. ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН», был занят подпольной христианской общиной. За известную плату руководство вавилонского метрополитена смотрело на это сквозь пальцы.

Бэда разменял у тетки Кандиды полученную от Пиф пятисиклевую бумажку на пять сиклевок и одну такую сунул Беренгарию, чтобы тот отпустил его на несколько часов и, если что, выгородил перед начальством.

– Опять по бабам собрался? – спросил проницательный Беренгарий.

Бэда неопределенно пожал плечом.

Беренгарий небрежно повертел бумажку в пальцах и вернул Бэде.

– Ладно, забери. Купи ей мороженое.

– Здесь не хватит на мороженое.

– Да и не любит она мороженого, – подхватил Беренгарий. – Она водку любит.

Бэда похолодел.

– Кто «она»?

– Брось ты. Все уже знают. Пифка, вот кто.

– Я не к ней, – сказал Бэда. Но сиклевку забрал и сунул в карман. Он и сам любил мороженое.

БЛАГОСЛОВИ НИНМАХ И БОГИ ОРФЕЯ. ПО ВЕЛИКОЙ БЛАГОСТИ БОГОВ… КУРС АКЦИЙ… ОПТОВЫЕ ПОСТАВКИ… МУСОРОПЕРЕРАБАТЫВАЮЩИЙ ЗАВОД… НЕРАЦИОНАЛЬНО… БОЛЕЕ РАЦИОНАЛЬНО… ПРОПУСКНЫЕ МОЩНОСТИ… ПОСТАВКИ ИЗ ЭЛАМА… ПОСТАВКИ В ЭЛАМ… ФЬЮЧЕРСНЫЕ СДЕЛКИ КАСАТЕЛЬНО ЭСАГИЛЬСКОЙ МУСОРНОЙ СВАЛКИ… аа-ахх… Аксиция, завари кофе, а? Пожалуйста…

Бэда надавил на неприметную белую кнопочку рядом с обшарпанной дверкой «СЛУЖЕБНОЕ ПОМЕЩЕНИЕ…» Спустя несколько секунд ожило переговорное устройство. За металлическим его забралом громко задышали, чем-то щелкнули и неприязненным тоном поинтересовались, кого нужно.

– Мне бы Петра, – робко сказал Бэда.

– Кого?

– Отца Петра, – повторил Бэда.

– Кто спрашивает?

– Бэда…

И оглянулся: не слышит ли кто. Но люди шли и шли непрерывным потоком по синей станции «Площадь Наву», погруженные в обычную свою суету – домохозяйки с сумками, откуда мертвенно, как сухие ветви кустарника, торчат ноги забитых кур; египтянки с их шумным говором, в широких парчовых юбках; клерки, на ходу интимно бормочущие в радиотелефоны; ленивые холуи, посланные господами по делу и явно задержавшиеся на площади Наву, где что ни шаг, то новое диво…

Кому тут дело до человека по имени Беда, который стучит в обшарпанную дверцу и просит позвать другого человека, по имени Петр…

А тут дверка как раз приоткрылась и Бэду впустили.

– Входи уж.

Вошел.

– Иди уж.

Пошел.

Узкий длинный ход, сырые стены в арматуре, кругом какие-то трубы. Но под ногами было сухо, а когда достиг обширного бункера, переделанного под храм, так и вовсе красиво. Между стенами и фанерными перегородками, установленными по всему периметру, поставили электрообогревательные устройства. Перегородки хоть и взяты на том же складе мебельных полуфабрикатов, что и уёбище, уродующее оракульное рококо, а отделаны совершенно иначе. Красивым холстом затянуты, разрисованы цветами и плодами. Будто в райский сад входишь.

С потолка три лампы на цепях свисали, рассеивая полумрак. В большом жестяном корыте, полном песка, потрескивали тонкие красные свечки, числом около сорока.

Рослый рыжий человек уже шел Бэде навстречу.

– Я Петр, – сказал он.

Бэда остановился, по сторонам глазеть бросил и на человека этого уставился.

Всего в том человеке было с избытком: роста, волоса, голоса. Так что рядом с ним совсем потерялся неказистый Бэда.

Потому, смутившись, стоял и безмолвствовал.