Чтение онлайн

Если бы кто-нибудь спросил о том, каковы наиболее выдающиеся черты догматизма анархизма, можно было бы ответить, что первой и наиболее значительной из таких черт является интеллектуализм или сциентизм. Какими бы ни были различия между ортодоксальным марксизмом и традиционным анархизмом, мы можем рассматривать их под тем углом, под которым это делал Эдуард Берт, утверждающий, что эти два учения являются «двумя расходящимися, но дополняющими друг друга сторонами одной и той же социальной психологии — крайне интеллектуалистской и рационалистической социальной психологии, которая преобладала в мире во второй половине прошлого века» 54 . Что хорошо характеризует анархизм, так это его вера в науку. Анархисты в целом являются великими почитателями и страстными приверженцами науки. Эта вера выражается также в убеждении, что благодаря науке можно построить разумное общество. Развивая свою мысль, Берт пишет: «Никто не предан Науке более страстно и никто не верит в ее достоинства или же в саму веру в ее достоинства сильнее, чем анархо-индивидуалисты. Они всегда противопоставляли Науку Религии и считали Свободомыслие своего рода оружием против Церкви... Но мы должны сосредоточиться на другой религии — религии Науки, которая столь интенсивно развивается анархо-индивидуалистами. В самой науке есть две противоположные друг другу стороны: одна сторона представляет из себя формальную, абстрактную, систематическую и своего рода догматическую метафизическую космологию, далеко оторванную от реального мира и, тем не менее, все еще претендующую на то, чтобы описать этот разнообразный и неимоверно сложный мир с помощью связанных между собой абстрактных и простых формул — это Наука законченности с большой "З", или же наука единства, которая борется против Религии, противопоставляя свои рациональные объяснения мира и его происхождения другим. Другую же сторону представляют различные науки, каждая из которых опирается на свою методологию, разработанную специально для определённого предмета исследования, и которые остаются, насколько это возможно, в тесной связи с реальным миром, являясь тем самым чем-то немного больше, чем просто рациональными способами объяснения. В таких науках границы так называемого "единства" размыты. Само собой разумеется то, что анархисты превозносят именно эту формальную и метафизическую сторону науки. Такая наука снабжает своих приверженцев интеллектуальным опиумом, вызывающим у них иллюзии собственного могущества. Такая наука заменяет им религию. Она заполняет пустоту, которая образовалась в их душах после отречения от прежней веры. Эти опьянённые интеллектуалы наследуют Землю. Они удерживают её в своём владении с помощью простых и ясных формул: какая же это мощь! и какая же это великая месть всем тем разобщённым, одиноким и диким людям! Они избегают слабости и страданий, присущих их одиночеству, и становятся хозяевами Вселенной!» 55 .

Из этого сциентистского интеллектуализма и проистекает авторитаризм анархизма.

«Анархистский интеллектуализм, таким образом, в силу того, что он тотально воплощает в себе интеллектуалистскую логику, является наиболее совершенным авторитаризмом. В этом и заключается его роковая ошибка. В любой системе интеллектуализма нет места свободе. Свобода — это изобретение, право и сила, позволяющая найти, привнести что-то новое во вселенную. Но когда существует только одна универсальная истина, открытая нам религией или наукой, вне которой нет места никакому индивидуальному счастью или никакому социальному порядку, то свобода, таким образом, теряет всякий смысл существования и становится лишь средством отрицания. Наука отстаивает своё право на свою свободу от религии, а когда вместо религии начинает доминировать наука, то религия начинает делать то же самое по отношению к науке, но поскольку две единые и универсальные истины не могут существовать одновременно, то кому-то из них придётся уничтожить своего противника; ибо, если и есть истина, то именно во имя это универсальной истины должно быть воплощено социальное, духовное, национальное, международное или же человеческое единство» 56 .

Сциентистский интеллектуализм наложил свой отпечаток на каждую идею по преобразованию общества в соответствии с анархическими принципами. Первые теоретики анархизма строили свои рассуждения посредством апелляции к космологическим, физическим, биологическим явлениям, что делало их претенциозными, но и туманными. 57 Среди всех к наук анархисты особенно апеллировали к биологии, желая обосновать их утопические представления об обществе. Обращаясь к биологии, они стремились показать на реальных примерах идеал «автономии в гармонии», призывая нас воплощать этот идеал в человеческом обществе. Именно биология предлагает нам представление о равноценности функций органов биологических организмов, по аналогии с которыми и обосновываются такие же представления о равноценности социальных организмов. Туманный идол эволюции используется, таким образом, в качестве «палочки-выручалочки» для разрешения всяких трудностей. Это напоминает то, как научный прогресс используется для предсказаний материального благополучия человечества, так как считается, что научно-технический прогресс якобы приведет к такому изобилию жизненно необходимых благ, что потребление людьми этих благ из общих складов тогда, когда им заблагорассудится, будет для них единственным приемлемым способом их перераспределения 58 .

Очевидно, что индивидуализм не поддерживает ни одну из таких псевдонаучных выдумок. Для индивидуалиста не существует Наука — только науки, то есть методы исследования, которые в разной степени применимы и надежны. Нет ничего более чуждого истинному научному духу, чем этот унитарный сциентизм, рассмотренный нами выше. Помимо вышесказанного, стоит, однако, уточнить, что индивидуалист может быть, в лучшем случае, лишь настороженным приятелем интеллектуализма, угрозу авторитаризма которого он, тем не менее, не без оснований понимает. Вместе с Бейлем, Стендалем и Фурье он с радостью отвергнет власть идей над нашим поведением. Он ограничивает поле своего предвидения, отдав предпочтение свободе и случаю. Предвидение будущего заковывает нас в кандалы — оно заставляет нас быть сдержанными в действиях, боязливыми и расчетливыми. Индивидуалист с энтузиазмом присоединяется к Штирнеру и его дифирамбам свободе каждого момента. Он с подозрением относится ко всяким социологическим обобщениям, которые, будучи неточными, не менее деспотичны. Он восстает против власти экспертов, о которых тщеславно фантазировал Бертло, желающий противопоставить их античным папам с их грезами об универсальной теократии. Индивидуалисту чужды разного рода проекты по перестройке общества. Его отношение к подобным проблемам является полностью отрицательным, как это описал Баррес в своем произведении под названием «Враг законов» 59 : «Что вы предлагаете вместо этого, спрашивается? Я не знаю, хотя мне это довольно интересно. Уничтожив все, я и не могу придумать что-либо конкретное, что могло бы это заменить. Это как, например, когда у кого-то болят мозоли от ботинок, которые натирают, — единственное, чего хочется и таком случае, так это снять их... По правде говоря, я считаю, что принадлежу к той расе людей, которые годятся только для понимания и разрушения».

Теоретические различия между анархизмом и индивидуализмом приводят к дальнейшим различиям между ними и в практической сфере. Курс действий, рекомендуемый индивидуализмом по отношению к сложившемуся обществу, сильно отличается от того, который предлагает анархизм.

Для индивидуалиста проблема заключается в следующем: как можно жить в обществе, которое рассматривается, в лучшем случае, как вынужденное зло?

Радикальные решения, которые, казалось бы, предлагает социальный пессимизм, связаны либо с тем, чтобы покончить с собой, либо уйти в лес. Но если индивидуалист не приемлет такие решения, то он приходит к еще одному, не более радикальному, чем названные, но которое, тем не менее, подобно им, поскольку основывается на принципе приспособления к необходимостям практической жизни. Проблема здесь схожа с той, которая поднимается Шопенгауэром во введении к «Афоризмам житейской мудрости». Для него проблема состоит в том, чтобы создать искусство как можно более приятного и счастливого жизнепроживания, или, по его словам, «эвдемонологию». Однако идея эвдемонологии по своей сути противоположна общей концепции жизни Шопенгауэра. Эвдемонология, о которой он пишет, представляется как откровенно низшая философия, «экзотерическая» философия, являющаяся ошибочной точкой зрения, уступкой человеческой слабости и необходимостям практической жизни: «Поэтому, если я все-таки принимаюсь за такого рода сочинение, мне надлежит совершенно покинуть ту высшую, метафизико-этическую точку зрения, к которой, собственно, должна вести вся моя философия. Все, следовательно, приводимые здесь рассуждения основаны до известной степени на компромиссе — именно поскольку в них удержана обычная, эмпирическая точка зрения и сохранено ее коренное заблуждение» 60 .

Точно так же для индивидуалиста, с социальной точки зрения, позволительно спрашивать себя о том, что он может сделать, чтобы максимизировать свою относительную независимость перед лицом общества, которое неизбежно является угнетающим и тираническим. Проблема повседневного проживания жизни личности в обществе заключается в том, как ослабить, насколько это возможно, социальные цепи, максимально облегчить бремя, возложенное обществом на личность, заключить своего рода сделку и достичь приемлемого модуса вивенди (лат. «modus vivendi») для личности 61 , обреченной жить в обществе.

Такой тактический подход индивидуалиста к обществу бесконечно сложнее, деликатнее, богаче, тоньше и разнообразнее, чем грубые и жестокие максимы анархизма. Именно в соответствии с таким подходом каждый должен придумать и составить свой индивидуальный план жизни, написать свой собственный свод правил, которые помогут ему ужиться в обществе, избежать его всеобъемлющей паутины или же, скорее, проскользнуть мимо социальных ловушек, пытаясь пораниться как можно меньше о шипы, покрывшие путь.

Применение этого тактического подхода возможно в двух случаях: в первом случае для внешнего освобождения личности от тех социальных отношений и влияний, в которые она вовлечена (социальная среда и органы власти, от которых она зависит); и во втором — когда он применяется в качестве метода внутреннего освобождения или интеллектуального и нравственного образа жизни, способного усилить чувство независимости и индивидуальности личности.

Для первого случая можно было бы разработать небольшую программу, взяв за основу наблюдения и наставления моралистов-индивидуалистов, что состояла бы из следующих пунктов:

A Сведи к минимуму, насколько это возможно, внешние отношения и условия подчинения, для того чтобы облегчить, упростить свою жизнь. Не вступай ни в какие отношения и в какие-либо группы (организации, партии, объединения любого рода), что могут полностью подавить твою свободу (заповедь Декарта), а также будь способным мужественно встретить «via soli» (с итал. «одиночество»), ведь это зачастую бывает полезно.

B Если отсутствие экономической независимости или какая-либо необходимость защитить себя от более сильных и угрожающих влияний вынуждает тебя вступать в такие отношения, то не следует себя связывать с ними ничем, кроме как договорным и подлежащим отмене путем, и только в той степени, в которой эти отношения отвечают твоим собственным интересам.

C Применяй на практике защитный принцип против различных влияний и сил, суть которого может быть сформулирована следующим образом: «Divide ut liber sis» (с лат. приблиз. «Разделяй врагов и освобождай себя»). Стравливай противостоящие друг другу силы между собой; осторожно поддерживай это противостояние и предотвращай их всякую консолидацию, которая всегда опасна для личности. Опирайся как можно чаще на каждую из двух соперничающих сторон таким образом, чтобы ослабить и нейтрализовать каждую из них по очереди. Амьель признавал успешность применения этого принципа. Он писал: «Все политические партии одинаково стремятся к абсолютизму, к диктаторскому всемогуществу. К счастью, их много, и мы можем стравить их друг с другом» 62 .

D Благодаря силе этой гибкой тактики, которая позволяет кому-либо достигнуть существенного преимущества перед чем-либо или кем-либо, она становится, и так должно быть, орудием других — потенциальных врагов. С такой точки зрения индивидуализм, безусловно, может допустить существование государства, но только слабого государства, положение которого шатко и находится под угрозой до такой степени, что оно вынуждено проявлять снисходительность к личностям.

Е Приспосабливайся внешне к неизбежным законам и обычаям. Не следует открыто отрицать социальные отношения, и иметь дело с обществом следует только тогда, когда оно является слабой стороной. Индивидуалист, по словам Реми де Гурмона, — это тот, кто «отрицает, то есть подрывает, насколько может, принцип власти. Это тот, кто каждый раз, когда он может сделать это без вреда себе, будет избегать всех законов и социальных обязательств с чистой совестью. Он отрицает и подрывает власть в том, что касается его лично; он стремится стать настолько свободным, насколько может быть человек в нашем непростом обществе» 63 .

Безусловно, заповеди, касающиеся политической позиции, заслуживают особого внимания. Но в принципе индивидуализм безразличен ко всем политическим режимам, поскольку он враждебен им всем. Главная идея романа «Стелло» состоит в том, что все политические режимы, такие как монархия (см. главу «История о бешеной блохе»), буржуазная республика («История Чаттертона»), якобинская республика («История времен террора») и прочие в равной степени преследуют поэтов, то есть высших, гениальных и независимых лично «Короче, — говорит Стелло, замечая этот вечный остракизм, — из трех возможных форм власти одна боится нас, другая презирает за бесполезность, третья ненавидит и нивелирует за аристократизм и превосходство. Неужели мы вечные илоты общества?» 64 . Торо отказывался голосовать и называл политику «чем-то нереальным, невероятным и незначительным». Но факт остается фактом: личность может с пользой заниматься политикой. Она может использовать ее в качестве средства борьбы и устранения различных социальных влияний, от которых она страдает. С другой стороны, сам факт того, что в принципе личность враждебна ко всяким режимам, приводит на практике к тому, что личность может приспособиться ко всем из них и примириться со всякими убеждениями 65 ?