Чтение онлайн

Ни пушки, ни машины не нравятся папуасам. Их пугает жар и огонь кочегарки, они отворачиваются от неподвижных пушек, шум машин заставляет их вздрагивать всем телом. Но вот Маклай подводит их к загородке на палубе. Два маленьких бычка — живой запас провизии для «Изумруда» — лениво пережёвывают сёно.

Папуасы хватаются руками за перегородку и замирают в восторге. Они смеются, они причмокивают, они качают головами. 

— Какая хорошая свинья! — кричат они. — Какие хорошие свиньи у тамо-русс! Дай нам свинью, Маклай!

Туй протягивает руку через загородку и осторожно касается чёрной слюнявой морды быка. Потом поднимает руку к рогам.

— Что это? — спрашивает он. — Это зубы? Матросы, столпившиеся вокруг папуасов, покатываются со смеху.

— Это не свинья, Туй, — терпеливо говорит Маклай. — Это бык. Скажи громко: «бык».

— Бик! Бик! — старательно повторяют папуасы. А Туй смотрит на Саула и говорит наставительно и важно:

— Когда у свиньи зубы растут на голове, её называют бик!

Маклай проводит папуасов по всему кораблю.

После быков им больше всего нравится фортепьяно.

Маклай садится на круглую табуретку и играет вальс «Дунайские волны».

Саул от удовольствия даже закрывает глаза. Потом, осмелев, опускает с размаху ладонь на белые и чёрные клавиши. Фортепьяно возмущённо ревёт. Но этот рёв нравится папуасам ещё больше, чем «Дунайские волны». За Саулом хлопает по клавишам и Ля-лу, а Туй выбирает одну отдельную клавишу и стучит по ней пальцем — десять, двадцать, тридцать, сорок раз подряд!

Маклай с трудом отрывает папуасов от инструмента и тащит их дальше. Они со смехом останавливаются перед большими зеркалами в кают-компании, трогают столы, покачивают стулья, щупают занавески. Но люди пугают их. Когда с ними пытаются заговорить, они ближе льнут к Маклаю и плотно сжимают губы. 

— Ай-ай! Сколько на луне людей! — шепчет Туй. — Что мы будем делать, если они все приедут к нам на землю?

Однако пора прощаться.

Маклай провожает их до верёвочной лестницы. Папуасы по очереди обнимают его, крепко прижимаются к его щеке своей щекой.

— Когда ты вернёшься, Маклай? — спрашивает ещё раз Туй.

Маклай задумывается. Он подыскивает нужное слово и не может его найти.

— Скоро, как только смогу, — говорит он наконец. Туй понимает его. Он кивает и прыгает в лодку.

Вода тихо кружит лёгкую лодку, но папуасы всё ещё не берутся за вёсла.

В последний раз они смотрят на наклонённое к ним лицо Маклая. В последний раз они машут ему. Вёсла поднимаются вверх. Ещё минута, и пироги не станет видно. Что бы ещё сказать на прощание друзьям? Но Маклаю трудно говорить. Тёмное лицо Туя печально, как у ребёнка. Он тоже пытается что-то сказать и тоже не находит слов. Сдвинув брови, он наконец опускает весло. Брызги взлетают до самого борта корабля.

— Эме-мё! Эме-мё! — кричат Маклаю папуасы.

— Прощай, друг! — отвечает им Маклай теми же словами.

Последние возгласы тонут в пронзительном свистке парохода.

Забирая носом вправо, «Изумруд» тяжело поворачивает своё грузное тело. Хлопают по воде колёса. Вода с шумом расступается перед железной грудью клипера. И вдруг, как бы в ответ на прощальный свисток, на берегу тревожно и громко начинают бить барабаны. Барабаны бьют в Горенду, бьют в Били-Били. 

«Прощай, Маклай! — говорят барабаны. — Прощай, человек с луны! Прощай, друг! Эме-мё! Эме-мё!»

Маклай снимает шляпу. Его руки крепко сжимают медные поручни, шея вытянута. Он смотрит не отрываясь на уплывающий берег, на красные паруса пирог.

— Я ещё вернусь! — шепчут его губы. — Я ещё вернусь!

И Миклухо-Маклай сдержал своё слово. К своим друзьям папуасам он возвращался ещё два раза.

Два раза ещё встречали его с песнями и плясками люди из Горенду и из Гумбу, из Гарагасси и из Теньгум-Мана. В тяжёлых ящиках, окованных железом, он привозил им диковинные подарки: тут были лопаты и топоры, кирки и гвозди и даже целый ящик семян — апельсинов, лимонов, кофейного дерева, ананасов.

Присев на корточки над свежевзрыхлённой полоской земли, он терпеливо учил, как нужно сажать эти зёрнышки. Он показывал папуасам, как нужно ухаживать за первыми слабыми ростками, и тут же, засучив рукава, стальным топором срубал над ними ветви, заслоняющие солнце.

В последний свой приезд он привёз даже пару коз, бычка и тёлку. С криком и шумом выгружали невиданных животных из колыхающейся шлюпки.

Испуганные папуасы отворачивались от рогатых животных.

Женщины закрывали лицо руками, а дети с визгом жались к их коленям.

И только Туй, храбрый, самоуверенный Туй, важно поглядывал вокруг себя и, протягивая свой тёмный палец, говорил торжественно:

— Бик! Это бик! Не бойтесь, люди! Это только свинья с зубами на голове. Такую свинью белые люди называют бикбм, и Туй знает это!..

Снова подолгу жил Маклай в хижинах под высокими кровлями и снова собирал черепа животных и людей, изучал обычаи, язык, привычки папуасов.

Вместе со своими старыми друзьями он объезжал на лодке знакомые деревни. К нему опять приводили больных, с ним советовались относительно войны и мира, во время дождей его просили прекратить ливни и отказывались верить, когда он говорил, что не может сделать этого.

Всё было как будто по-прежнему, но с каждым приездом Маклай видел, как быстро идёт время, как всё меняется вокруг него.

Кокосовые пальмы, посаженные им когда-то на берегу возле хижины, выросли теперь в высокие и крепкие деревья. Выросла и маленькая Маша, а младший сын Туя, Лялай, стал стройным и сильным юношей с серьгами в ушах и перьями в волосах.

В последний свой приезд Маклай до утра пировал на их свадьбе вместе с другими папуасами.

Он снова пил кэу и сидел на почётном месте — между Саулом, отцом невесты, и Туем, отцом жениха. Теперь уже не Туй, а Лялай плясал перед гостями воинственную пляску, потрясая копьём и целясь из лука, и теперь уже Маклаю пришлось первому потянуть коротенькую косичку Маши и сказать ей всё то, что требовал обычай папуасов. По-прежнему гудели трубы и били барабаны. И даже месяц был такой же тоненький и прозрачный.

Но Маклаю было грустно и тревожно на этом пиру.

Да, время шло! Время шло очень, очень быстро, а он всё ещё не сделал того, что так хотелось ему сделать. Так и не удалось ему создать посёлок на берегу Тихого океана.

Все его хлопоты в Петербурге пропали даром.

Не помогали ни лекции, ни просьбы, ни докладные записки, которые он писал одну за другой.

Правда, его доклады были очень интересны, и все учёные с волнением говорили о них.

Сухой и потемневший от гложущей его лихорадки, Маклай говорил негромким, страстным голосом. Его маленькая, но сильная и жилистая рука, постукивая мелом, чертила на большой доске цифры, рисунки, чертежи.