Человек с предрассудками. Загадки дуэли А. С. Пушкина

Что мы знаем о дуэли Пушкина с Дантесом? Кажется, все. Тысячи литературоведов, писателей и просто энтузиастов, обожателей Пушкина, разобрали ее по косточкам. На самом деле преддуэльная история Пушкина полна странных и неразрешимых загадок. Одна из главных загадок:

Все исследователи дуэли Пушкина отвечали на вопрос об авторе «диплома» по-своему. Расследование начали уже современники Пушкина. Анонимный пасквиль получили семеро адресатов: Пушкин, Вяземские, Карамзины, М. Ю. Виельгорский, В. С. Соллогуб, братья Россеты и Е. М. Хитрово. Конверт был вложен в конверт. Во втором конверте было письмо. На нем было написано размашистым почерком: А. С. Пушкину.

Текст пасквиля таков: «Les Grand-Croix, Commandeurs et Chevaliers du Serenissime Ordre des Cocus reunies en grand Chapitre, sous la presidense du venerable grand-Maitre de lOrdre, S.E.D.L. Narychkine, ont nomme a lunanimite Mr. Alexandre Pouchkine coadjuteur du grand Maitre de LOrdre des Cocus et historiographe de lOrdre.

Le secretaire perpetuel: C-te J. Borch».

(«Кавалеры первой степени, командоры и рыцари светлейшего Ордена Рогоносцев, собравшись в Великий Капитул, под председательством высокопочтенного Великого Магистра Ордена, его превосходительства Д. Л. Нарышкина, единогласно избрали г-на Александра Пушкина заместителем великого магистра Ордена Рогоносцев и историографом Ордена. Непременный секретарь граф И. Борх» (ХVI, 394)) [13] .

Вяземские вскрыли письмо и уничтожили его. Соллогуб решил, что это письмо каким-то образом связано с его прежней, к счастью несостоявшейся, дуэлью с Пушкиным, поэтому вскрыть его он не имеет права и должен доставить письмо самому Пушкину. Элиза Хитрово, старая приятельница поэта, когда-то влюбленная в него до безумия и отвергнутая, но оставшаяся его искренним другом, прислала Пушкину нераспечатанный «диплом». Михаил Юрьевич Виельгорский, музыкант-дилетант, учившийся в Италии музыке у Керубини, автор популярных романсов, придворный и масон, мастер стула, отослал пасквиль в III жандармское отделение. Что сделали с письмом Карамзины, неизвестно.

Клементий Осипович Россет заподозрил князей И. С. Гагарина и П. В. Долгорукова, светских шалопаев из круга Геккернов, которые не раз бывали на квартире Россетов, и Н. А. Скалона. Подозрение Россета вызвал слишком подробный адрес, которой как будто бы выдавал человека, знакомого с его квартирой не понаслышке: «Клементию Осиповичу Россети. В доме Зонтфлебена, на левую руку, в третий этаж» [14] . Россет пришел на квартиру к Гагарину и Долгорукову, которую они вместе снимали, показал им письмо, думая по первой реакции понять, их ли это рук дело. Россет так и не смог твердо решить, причастны ли Гагарин и Долгоруков к написанию анонимного письма или нет. Сам Гагарин, пытаясь реабилитировать себя, вспоминал об этом разговоре в специальном письме, опубликованном в газете «Биржевые новости» (1865, № 13): «Однажды мы обедали дома вдвоем (с П. В. Долгоруковым. – А. Г.), как приходит Р. (К. О. Россет. – А. Г.). При людях он ничего не сказал, но как мы встали из-за стола и перешли в другую комнату, он вынул из кармана безымянное письмо на имя Пушкина, которое было ему прислано запечатанное под конвертом, на его (Р.) имя. Дело ему показалось подозрительным, он решился распечатать письмо и нашел известный пасквиль. Тогда начался разговор между нами; мы толковали, кто мог написать пасквиль, с какой целью, какие могут быть от этого последствия. Подробностей этого разговора я теперь припомнить не могу; одно только знаю, что наши подозрения ни на ком не остановились и мы остались в неведении [15] ». О чем они могли «толковать»? Наводил ли Россет разговор на Геккерна, Дантеса или на самого Гагарина, Долгорукова? Или тогда Геккерн в принципе не мог еще присутствовать в сознании «дознавателей»? Что за последствия Гагарин и Россет могли обсуждать? Приходило ли им в голову, что анонимка вызовет дуэль?

Это очень любопытное, хотя тоже довольно темное, только умножающее загадки, свидетельство Гагарина, кстати, публикатора стихов Ф. И. Тютчева в пушкинском журнале «Современник». Именно с ним Тютчев разговаривал в марте 1837-го на Невском проспекте по поводу последуэльной истории, продолжавшейся после смерти Пушкина, о чем Гагарин вспоминал в письме от ноября 1874 года: «Он (Тютчев) спрашивает меня, какие новости; я ему отвечаю, что военный суд только что вынес приговор Геккерну (Дантесу). – “К чему он приговорен?” – “Он будет выслан за границу в сопровождении фельдъегеря”. – “Уверены ли вы в этом?” – “Совершенно уверен”. – “Пойду Жуковского убью”. Злой сарказм Тютчева (вопреки ожиданиям, Дантес после смерти Пушкина всего лишь выслан за границу; значит, хоть сейчас можно убить Жуковского – и тебя в наказание только вышлют за границу, в Европу) объясняется острым чувством несправедливости и горя от утраты Пушкина. Под этим впечатлением Тютчев пишет стихотворение “29-ое января 1837” со знаменитыми словами: “Тебя ж, как первую любовь, России сердце не забудет!..”» [16]

Мог ли Гагарин, если он сам был участником написания пасквиля, в таком духе говорить с Тютчевым? Если даже предположить, что Гагарин, беседуя с Тютчевым, умеет виртуозно владеть собой, не выдавая себя ни взглядом, ни тоном, то психологически невероятно, чтобы человек по собственному почину затеял разговор на опасные и неприятные для него темы, а потом еще и вспоминал о них снова в частном письме. Хотя бы из чувства самосохранения преступник не будет лезть на рожон. Кстати, значительно позднее такой «сердцеведец», как Н. С. Лесков, встречался с Гагариным, и тот жаловался на жестокую клевету света о нем в деле Пушкина. Лесков не нашел в Гагарине человека, могущего много лет скрываться под маской и вообще управлять собой до такой степени, чтобы проницательные наблюдатели не заметили подвоха: «Гагарин был положительно добр, – писал Лесков, – очень восприимчив и чувствителен. Он был хорошо образован и имел нежное сердце… Он не был ни хитрец, ни человек скрытный и выдержанный (курсив мой. – А. Г.), что можно было заключить по тому, как относились к нему некоторые из лиц его братства, в котором он, по чьему-то удачному выражению, не состоял иезуитом, а при них содержался» [17] . К тому же Гагарин явился на отпевание Пушкина в Конюшенную церковь, и А. И. Тургенев пристально следил за выражением его лица: не выдаст ли он себя чем-нибудь. Не выдал. Об этом опять-таки вспоминал сам Гагарин в уже цитированном письме: «В Ахеоланской обители меня навестил А. И. Т., мы долго с ним разговаривали про былое время (это могло происходить, судя по дневнику А. И. Тургенева, 27 или 28 сентября 1844 года [18] . – А. Г.). Он мне тут впервые признался, что он имел на меня подозрения в деле этих писем, и рассказывал, как это подозрение рассеялось. На похоронах Пушкина он с меня глаз не сводил, желая удостовериться, не покажу ли я на лице каких-нибудь знаков смущения или угрызения совести, особенно пристально смотрел он на меня, когда пришлось подходить к гробу – прощаться с покойником. Он ждал этой минуты: если я спокойно подойду, то подозрения его исчезнут; если же я не подойду или покажу смущение, он увидит в этом доказательство, что я действительно виноват. Все это он мне рассказывал в Ахеоланской обители и прибавил, что, увидевши, с каким спокойствием я подошел к покойнику и целовал его, все его подозрения исчезли. Я тут ему дружески приметил, что он мог бы жестоко ошибиться. Могло бы случиться, что я имел бы отвращение от мертвецов и не подошел бы ко гробу. Подходить я никакой обязанности не имел, – не все подходили, и он тогда бы очень напрасно остался убежденным, что я виноват» [19] .

В заключение отметим весьма резонное замечание Гагарина. Если человек заранее уверен, что ты преступник, любой факт будет трактоваться в пользу этой установки. Допустим, Гагарин печален и скорбит о смерти Пушкина. Как трактуют этот факт современники? Н. М. Смирнов в своих «Памятных записках» пишет: «…подозрение, что князь Гагарин был помощником в сем деле, подкрепилось еще тем, что он был очень мало знаком с Пушкиным и казался очень убитым тайной грустью после смерти Пушкина» [20] . Гагарин, в свою очередь, возможно уже зная отзыв Смирнова, пишет: «С Пушкиным я был в хороших сношениях; я высоко ценил его гениальный талант и никакой причины вражды к нему не имел» [21] .

Всякое лыко в строку: современники Пушкина, подозревавшие Гагарина, доказывали истинность своих подозрений тем, что Гагарин стал иезуитом, то есть постригся, отрекся от мира. «Несчастный исход дела, – пишет Н. И. Греч в “Записках о моей жизни”, – поразил князя до того, что он расстроился в уме, уехал в чужие края, принял католическую веру и поступил в орден иезуитов» [22] . Как будто приход к Богу может происходить исключительно в силу угрызений совести – в качестве моральной компенсации за свою давнюю вину: написанию и распространению «подметных писем». Подобные мнения о себе Гагарин наверняка знал. Он справедливо парирует их, просто обращаясь к элементарной хронологии: «Пушкин был убит в феврале 1837 г., если не ошибаюсь (27 января по старому стилю – дуэль с Дантесом; 29 января – смерть. – А. Г.); я вступил в орден иезуитов в августе 1843 г., – слишком шесть лет спустя; в продолжение этих лет никто не приметил за мной никакого отчаяния, даже грусти, и, сколько я знаю, никто не останавливался на мысли, что я эти письма писал; но, как я сделался иезуитом, тут и стали про меня говорить» [23] . Близкий друг Пушкина Соболевский, учинивший в 1861 году допрос с пристрастием Гагарину, категорически отрицал его вину, не соглашаясь с П. В. Нащокиным и говоря, что он «слишком любит и уважает Гагарина» [24] , чтобы питать к нему малейшее недоверие.

Одним из первых, кто предложил версию вины Гагарина, судя по всему, был князь П. А. Вяземский, именно он писал о Гагарине: «Он был всегда орудием в чьих-нибудь руках, прихвостником чужих мнений и светских знаменитостей, даже некогда и подлеца Геккерна» [25] . О роли князя Вяземского в преддуэльной истории Пушкина мы скажем подробнее ниже.

П. Е. Щеголев категорически настаивал на вине князя П. В. Долгорукова. Его называли за его хромоногость «косолапый» или «кривоногий» (bancal). Граф В. Ф. Адлерберг в передаче П. Н. Бартенева вспоминал, как Долгоруков якобы, стоя позади Пушкина во время одного из петербургских вечеров, растопыривал пальцы рогами и поднимал их вверх, указывая кому-то на Дантеса и кивая в сторону Пушкина: рогоносец, мол. Все современники отмечали злобный и саркастический нрав Долгорукова, но этого все-таки мало для обвинений в написании пасквиля.

Главным аргументом Щеголева было анонимная записка Долгорукова князю М. С. Воронцову, написанная измененным почерком, вложенная в его письмо, в котором он оповещал Воронцова о том, что присланные князем Воронцовым документы для четырехтомной «Российской родословной книги» Долгорукова (он был признанный и компетентный генеалог), ничем не доказывают свою подлинность, а значит, появляется справедливое сомнение в древности рода Воронцова. Анонимная записка на французском языке (как и все письмо), будто бы случайно попавшая в конверт, гласила: «Его светлость князь Воронцов обладает верным средством побудить к напечатанию своей генеалогии в Российской родословной книге в том виде, как ему угодно: средство это – подарить князю Долгорукову 50000 рублей серебром; тогда все сделается по его желанию. Но времени терять не должно». Воронцов ответил из Висбадена Долгорукову, сделав ядовитый постскриптум: «К великому моему удивлению, я нашел в Вашем письме записку без подписи, и руки, как мне кажется, не сходной с вашей. Посылаю Вам с нее копию. Вам, может быть, удастся разузнать, кто осмелился вложить подобную записку в письмо, запечатанное Вами и Вашею печатью. Подлинник счел нужным приберечь вместе с письмом, которым Вы меня почтили, а при свидании я готов вручить Вам эту записку, если Вы, может статься, захотите воспользоваться ею для открытия писавшего». Долгоруков в ответном письме с деланным негодованием восклицает: «Я был изумлен, узнав из этого письма, что Вы нашли в моем записку неизвестной руки, и, пробегая присланную Вами копию этой записки, я бы очень полюбопытствовал узнать, кто осмелился дозволить себе эту дерзкую проделку, этот поступок, которому нет названия!» [26]