Чтение онлайн

– Ах, да говори, что хочешь, только идём поскорее! Я вся продрогла!

Мы все вместе зашагали к парадному входу. Если только маменька не надумала справиться о нас у швейцара, пожалуй, мы с братом ещё могли выйти сухими из воды – разумеется, сухими в переносном смысле, ибо после нашего путешествия по воздуху и воде мы с Борисом были мокрыми насквозь.

Когда мы вошли в гостиную Березиных, хозяйка дома и моя маменька оживлённо беседовали за чаем. При нашем появлении обе всплеснули руками и посетовали, что это нам вздумалось гулять в такую ужасную погоду, когда ни зги не видно. Маменька Анюты начала было рассказывать, как она добиралась домой от зала Дворянского собрания, но тотчас опять перешла к собственным впечатлениям от концерта. На нас пока не обращали особенного внимания, и я перевела дух. Наша мать выглядела совсем спокойно: похоже, она ничего не заподозрила.

Мы, дети, присели к столу, и г-жа Березина велела подать нам чаю, что было очень кстати – я только-только начала согреваться. Ирина Львовна же подошла к окну, отогнула бархатную штору и начала лениво разглядывать освещённую фонарями набережную.

– …Эта певица просто восхитительна! Потрясающий талант, чудесный голос, а как держится! Просто, изящно, одета со вкусом, никакой вычурности, ни малейшей вульгарности… А ведь она совсем молода! И, говорят, такой бархатный голос, такое контральто редко встречается в нашем сыром климате, – рассказывала г-жа Березина.

– Да вот, кстати, о голосе, – встрепенулась мама. – Не говорила ли я вам, милая, что мы пригласили новую учительницу пения для моей Лизы? Правда, она уже учится играть на рояле, и мне казалось, этого достаточно… Однако в последнее время я заметила, что у неё прорезался красивый, просто очаровательный тембр голоса. Ну и вообще она очень музыкальная и артистичная девочка. Муж согласен, что если Бог дал талант, не годится зарывать его в землю…

Честно говоря, мама лукавила. Это мисс Мур была первой, кто обратил её внимание на мой голос и успехи в музыке и посоветовал пригласить для меня учительницу вокала. Однако маменька охотно подхватила эти разговоры и с энтузиазмом принялась подыскивать хорошую учительницу – как и всегда, её требования к преподавателям были довольно высоки. Помог, как и в случае с мисс Мур, папин друг граф Васильев: он обещал «перетряхнуть» свои многочисленные знакомства в музыкальном мире. Я, разумеется, была рада заниматься пением, а не только игрой на рояле, которую не очень-то любила, однако в этот момент мне стало обидно за нашу гувернантку: маменька могла бы похвалить её за внимание к нам, а не приписывать всё себе.

– О, это очаровательно! – воскликнула г-жа Березина. – Быть певицей так волнующе… Я, правда, сужу по себе: я ужасно хотела стать артисткой, но мой батюшка ни за что не позволил бы – во времена нашей молодости было много предрассудков! Лизонька, может быть, ты споёшь нам что-нибудь, а Ариша проаккомпанирует?

Этого мне, по правде говоря, не очень хотелось, но я побоялась отказываться – вдруг тогда разговоры про музыку перейдут в расспросы, что же мы делали днём? А мы с Анютой так и не успели как следует сговориться.

– Да, Лизуша, спой нам, пожалуйста, – попросила мама, расцветая от гордости.

Ирина Львовна со скучающим видом подошла к роялю, перебрала ноты и вынула из стопки романсов «Выхожу один я на дорогу». Это был любимый романс г-жи Березиной; к её большому сожалению, дочери не обнаруживали ни малейшей склонности к пению. Я с тоской представила, что теперь на мне будет лежать обязанность ублажать своими выступлениями не только моих родителей, но и семьи друзей. Впрочем, брата это тоже касалось: у нас не проходило ни одного праздника или визита гостей без того, чтобы мать или отец продемонстрировали всем его рисунки. Хорошо Борису – он-то мог в это время просто прятаться в детской, на кухне или в комнате мисс Мур, что обычно и делал.

Хотя просто петь для кого-то мне скорее нравилось, чем нет. Когда я замечала в глазах зрителей упоение музыкой, когда меня слушали, замерев, или даже начинали тихонько подпевать – это было куда лучшей наградой, чем аплодисменты или восхищённые фразы.

Я пела романс, краем глаза наблюдая за мамой; она довольно улыбалась, и я совершенно успокоилась – и тут, как назло, на меня напал приступ кашля, не давший закончить фразу…

– Что такое, моя девочка? Ты простудилась? – встревожилась мама. – Вот и голос охрип, и руки ледяные… Ирина Львовна, голубушка, вы уж потрудитесь в другой раз не таскать детей на улицу в такую погоду, – недовольно прибавила она. – Какая была надобность?

Ирина поперхнулась от возмущения и готова была возразить; я думаю, она уж и забыла, о чём мы просили её. А легкомысленная Анюта так и прыснула со смеху, радуясь, что недотроге-сестрице сейчас попадёт. Я испугалась, что наше последнее алиби вот-вот рухнет, и поспешно заговорила:

– Мамочка, Ирина Львовна не виновата, мы сами напросились! А сейчас идёмте домой, пожалуйста! Если я согреюсь и лягу в постель, мне сразу станет лучше, правда-правда! Да и мисс Мур надо проведать, как она там…

– Ах, ну да… Представьте, милая: гувернантка наша больна, теперь вот Лиза заболела, а там, не дай Бог, ещё и младшие! Я с ума сойду! – маменька застегнула мне пальто, пощупала рукавицы у Бориса – разумеется, они были насквозь мокрыми – и сокрушённо покачала головой.

Я же нарочно притворялась, что плохо себя чувствую и мечтаю лечь, лишь бы уйти от Березиных поскорее. Ещё и с Анютой придётся объясняться, а я была не готова рассказывать ей правду; значит, следовало что-то выдумать. Я вздохнула: как же это утомительно – постоянно обманывать и выкручиваться!

Мы вышли на улицу. Вьюга совершенно улеглась, небо прояснилось, даже проглядывали звёзды; под ногами похрустывал первый снег.

– Будем загадывать желание? – шепнул Борис. – Ты только снега не ешь, тебе нельзя – а я съем за нас обоих!

Он улучил минуту, пока мама отвернулась, и сунул в рот горсть пушистого снега. Я без слов знала, что он загадал: нам очень хотелось снова оказаться в волшебной лавке господина Вортеп-Бара… Хотя после визита к Березиным, где было так обыденно и скучно, по мере приближения к нашему дому все те чудеса стали казаться мне сном или видением. А вдруг проснусь завтра, и окажется, что я тяжело больна, у меня температура, а вчерашнее мне просто почудилось?

Я вздрогнула от этой мысли и сжала руку Бориса. Когда мы вернулись домой, мама спешно позвала Егоровну и велела ей уложить меня, принести горячего чаю, малинового варенья и измерить мне температуру. Градусник няне был не нужен: температуру у нас она безошибочно определяла своей опытной, натруженной ладонью.

Я тихонько попросила Бориса постучаться к мисс Мур и узнать, как она поживает. А ещё подумала, что вот ей-то я, наверное, смогла бы рассказать о господине Вортеп-Баре – если только она в состоянии меня выслушать.

– Пока не нужно, – заявил в ответ Борис. – Я вот думаю, если мисс станет лучше, мы могли бы её невзначай привести туда, понимаешь? Ну, притвориться, что хотим в зоосад пойти, или ещё что… Вдруг, когда познакомится с Андреем Ивановичем, она, м-м-м, выздоровеет?

Я не была в этом уверена, но, возможно, попробовать стоило. Мне вдруг снова пришла пугающая мысль, и на этот раз я решила поделиться своими опасениями с братом:

– Послушай, а если мы завтра проснёмся и ничего этого не вспомним? Вортеп-Бара, кота Тихона, Графского Проказника, мальчиков, лебедя? Просто забудем, как мисс и все другие – Человека со смущённым лицом?