Чтение онлайн

– Нет. Через час будем там.

– Говорите громче, я вас не слышу. – Симмонс остановился, улыбаясь. – Уши. – Он коснулся их руками. – Они отказали. От этого бесконечного дождя я онемел весь, до костей.

– Вы ничего не слышите? – спросил лейтенант.

– Что? – Симмонс озадаченно смотрел на него.

– Ничего. Пошли.

– Я лучше обожду здесь. А вы идите.

– Ни в коем случае.

– Я не слышу, что вы говорите. Идите. Я устал. По-моему, Солнечный Купол не в этой стороне. А если и в этой, то, наверно, весь свод в дырах, как у того, что мы видели. Лучше я посижу.

– Сейчас же встаньте!

– Пока, лейтенант.

– Вы не должны сдаваться, осталось совсем немного.

– Видите – пистолет. Он говорит мне, что я останусь. Мне всё осточертело. Я не сошёл с ума, но скоро сойду. А этого я не хочу. Как только вы отойдёте достаточно далеко, я застрелюсь.

– Симмонс!

– Вы произнесли мою фамилию, я вижу по губам.

– Симмонс.

– Поймите, это всего лишь вопрос времени. Либо я умру сейчас, либо через несколько часов. Представьте себе, что вы дошли до Солнечного Купола, – если только вообще дойдёте, – и находите дырявый свод. Вот будет приятно.

Лейтенант подождал, потом зашлёпал по грязи. Отойдя, он обернулся и окликнул Симмонса, но тот сидел с пистолетом в руке и ждал, когда лейтенант скроется. Он отрицательно покачал головой и махнул: уходите.

Лейтенант не услышал выстрела.

На ходу он стал рвать цветы и есть их. Они не были ядовитыми, но и не прибавили ему сил; немного погодя его вывернуло наизнанку.

Потом лейтенант нарвал больших листьев, чтобы сделать шляпу. Он уже пытался однажды; и на этот раз дождь быстро размыл листья. Стоило сорвать растение, как оно немедленно начинало гнить, превращаясь в сероватую аморфную массу.

– Ещё пять минут, – сказал он себе, – ещё пять минут и я войду в море. Войду и буду идти. Мы не приспособлены к такой жизни, ни один человек Земли никогда не сможет к этому привыкнуть. Ох, нервы, нервы:

Он пробился через море листвы и влаги и вышел на небольшой холм.

Впереди, сквозь холодную мокрую завесу, угадывалось жёлтое сияние.

Солнечный Купол.

Круглое жёлтое строение за деревьями, поодаль. Он остановился и, качаясь, смотрел на него.

В следующее мгновение лейтенант побежал, но тут же замедлил шаг. Он боялся. Он не звал на помощь. Вдруг это тот же Купол, что накануне. Мёртвый Купол без солнца?

Он подскользнулся и упал. "Лежи, – думал он, – всё равно ты не туда забрёл. Лежи. Всё было напрасно. Пей, пей вдоволь".

Но лейтенант заставил себя встать и идти вперёд, через бесчисленные ручьи. Жёлтый свет стал совсем ярким, и он опять побежал. Его ноги давили стёкла и зеркала, руки рассыпали бриллианты.

Он остановился перед жёлтой дверью. Надпись: Солнечный Купол. Он потрогал дверь онемевшей рукой. Повернул ручку и тяжело шагнул вперёд.

На пороге он замер, осматриваясь. Позади него в дверь барабанил ливень. Впереди, на низком столике, стояла серебрянная кастрюлька и полная чашка горячего шоколада с расплывающимися на поверхности густыми сливками. Рядом на другом подносе – толстые бутерброды с большими кусками цыплёнка, свежими помидорами и зелёным луком. На вешалке, перед самым носом, висело большое мохнатое полотенце; у ног стоял ящик для мокрой одежды; справа была кабина, где горячие лучи мгновенно обсушивали человека. На кресле – чистая одежда, приготовленная для случайного путника. А дальше кофе в горячих медных кофейниках, патефон, тихая музыка, книги в красных и коричневых переплётах. Рядом с книжным шкафом – кушетка, низкая, мягкая кушетка, на которой так хорошо лежать в ярких лучах того, что в этом помещении самое главное.

Он прикрыл глаза рукой. Он успел заметить, что к нему идут люди, но ничего не сказал. Выждав, открыл глаза и снова стал смотреть. Вода, стекая с одежды, собралась в лужу у его ног; он чувствовал, как высыхают волосы и лицо, грудь, руки, ноги.

Он смотрел на солнце.

Оно висело в центре купола – большое, жёлтое, яркое.

Оно светило бесшумно, и во всём помещении царила полная тишина. Дверь была закрыта, и только обретающая чувствительность кожа ещё помнила дождь. Солнце парило высоко над голубым сводом, ласковое, золотистое, чудесное.

Он пошёл вперёд, срывая с себя одежду.

The electrical fireflies were hovering above Mother's dark hair to light her path. She stood in her bedroom door looking out at me as I passed in the silent hall. "You will help me keep him here this time, won't you?" she asked.

"I guess so," I said.

"Please." The fireflies cast moving bits of light on her white face. "This time he mustn't go away again."

"All right," I said, after standing there a moment. "But it won't do any good; it's no use."

She went away, and the fireflies, on their electric circuits, fluttered after her like an errant constellation, showing her how to walk in darkness. I heard her say, faintly, "We've got to try, anyway."

Other fireflies followed me to my room. When the weight of my body cut a circuit in the bed, the fireflies winked out. It was midnight, and my mother and I waited, our rooms separated by darkness, in bed. The bed began to rock me and sing to me. I touched a switch; the singing and rocking stopped. I didn't want to sleep. I didn't want to sleep at all.

This night was no different from a thousand others in our time. We would wake nights and feel the cool air turn hot, feel the fire in the wind, or see the walls burned a bright color for an instant, and then we knew his rocket was over our house-his rocket, and the oak trees swaying from the concussion. And I would lie there, eyes wide, panting, and Mother in her room. Her voice would come to me over the interroom radio:

"Did you feel it?"

And I would answer, "That was him, all right."

That was my father's ship passing over our town, a small town where space rockets never came, and we would lie awake for the next two hours, thinking, "Now Dad's landed in Springfield, now he's on the tarmac, now he's signing the papers, now he's in the helicopter, now he's over the river, now the hills, now he's settling the helicopter in at the little airport at Green Village here…." And the night would be half over when, in our separate cool beds, Mother and I would be listening, listening. "Now he's walking down Bell Street. He always walks … never takes a cab … now across the park, now turning the comer of Oakhurst and now…"

I lifted my head from my pillow. Far down the street, coming closer and closer, smartly, quickly, briskly-footsteps. Now turning in at our house, up the porch steps. And we were both smiling in the cool darkness. Mom and I, when we heard the front door open in recognition, speak a quiet word of welcome, and shut, downstairs….

Three hours later I turned the brass knob to their room quietly, holding my breath, balancing in a darkness as big as the space between the planets, my hand out to reach the small black case at the foot of my parents' sleeping bed. Taking it, I ran silently to my room, thinking, He won't tell me, he doesn't want me to know.