Чтение онлайн

– Увидимся позже, – ответил Клеменс; он решил поскорее найти доктора.

Ударил колокол. Еще и еще раз. Ракета дернулась, словно ее ударили гигантской рукой, но слышался звук, словно выключили пылесоc, потом – пронзительный свист. Клеменс ощутил пустоту в легких, споткнулся, и тут свист прекратился.

– Метеор! – закричал кто-то.

– Пластырь, – сказал другой. И в самом деле – ремонтный паук, бегающий по корпусу ракеты, уже наложил на пробоину пластырь и теперь аккуратно ее заваривал.

Кто-то все говорил и говорил, затем голос удалился. Клеменс вскочил и побежал, дыша свежим, густеющим воздухом. Свернув за переборку, он увидел куски метеорита, разбросанные по всему полу, словно осколки какой-то безделушки. Здесь был почти весь экипаж, включая капитана. На полу лежал Хичкок, из-под закрытых век катились слезы.

– Оно хотело убить меня, – повторил он снова и снова. – Оно хотело убить меня.

Его поставили на ноги.

– Но ведь оно не могло… – говорил Хичкок. – Это невозможно. Такого просто не бывает, правда? Оно приходило за мной. Почему?

– Все в порядке, все уже кончилось, Хичкок, – сказал капитан. Доктор перевязал Хичкоку рану на руке. Тот поднял глаза, увидел Клеменса.

– Оно хотело убить меня.

– Знаю, – ответил Клеменс.

Прошло семнадцать часов. Ракета продолжала свой полет. Клеменс миновал переборку и остановился. На полу, съежившись в комок, сидел Хичкок, рядом стояли психиатр и капитан.

– Хичкок, – позвал капитан.

Ответа не было.

– Послушайте же, Хичкок… – сказал доктор.

Они повернулись к Клеменсу.

– Он ваш друг?

– Да.

– Поможете нам?

– Если смогу.

– Все это проклятый метеор, – сказал капитан. – Если бы не он, ничего бы с ним не было.

– Это случилось бы с ним рано или поздно, – ответил доктор. Клеменс, поговорите с ним.

Клеменс подошел к Хичкоку, нагнулся, ласково позвал, потряс за плечо.

– Эй, Хичкок!

Ответа не было.

– Эй, это я, Клеменс. Посмотри, я с тобой.

Он похлопал Хичкока по руке, погладил окаменевшую шею и склоненную голову. Потом взглянул на психиатра – тот молча наблюдал. Капитан пожал плечами.

– Будете лечить шоком?

– Да, начнем сегодня же.

"Шок, – подумал Клеменс. – Проиграют дюжину пластинок погромче, подержат под носом пузырек со свежим хлорофиллом или соком одуванчика, пустят погулять по травке, распылят в палате "шанель", остригут ногти и волосы, приведут женщину, будут стучать, кричать и трещать над ухом, бить электрошоком, штопать психику, но ничего ему не докажут. В ближайшие тридцать лет каждая его ночь будет наполнена грохотом и кошмарами. А когда ему захочется покончить с этим, его снова начнут лечить, если ему будет, чем заплатить".

– Хичкок! – во все горло, словно падая со скалы, крикнул Клеменс. – Это я! Твой друг! Отзовись!

Потом Клеменс повернулся и вышел вон из тихой комнаты. Двенадцать часов спустя снова ударил сигнал тревоги.

Когда суета улеглась, капитан объявил:

– Несколько минут назад Хичкок вышел из корабля. Его оставили одного, а он надел скафандр и вышел через шлюз. Теперь он летит в космосе один.

Клеменс посмотрел в огромный иллюминатор – там были только звездные блестки поверх глубокой черноты.

– Далеко он сейчас. Мы никогда не найдем его. Я узнал, что он в космосе, когда радист засек его шлемофон – он разговаривал сам с собой.

– Что он говорил?

– Что-то вроде этого: "Нет больше ракеты и никогда не было. Нет людей. Во всей вселенной нет людей и никогда не было. И планет нет. И звезд". Потом он начал говорить о своих руках и ногах: "У меня нет рук. Их никогда у меня не было. И ног никогда не было, не чувствую их. Нет туловища. Никогда не было. Нет губ, нет лица, нет головы. Нет ничего, только космос. Только космос, только пустота".

Они медленно повернулись к иллюминатору и долго смотрели на далекие холодные звезды. . .

"Космос, – думал Клеменс. – Космос, который так любил Хичкок. Космос, где нет ни верха, ни низа, часть великого ничего, и Хичкок падает в центр этого ничего, и нет на его пути ни ночи, ни рассвета".

There were fireworks the very first night, things that you should be afraid of perhaps, for they might remind you of other more horrible things, but these were beautiful, rockets that ascended into the ancient soft air of Mexico and shook the stars apart in blue and white fragments. Everything was good and sweet, the air was that blend of the dead and the living, of the rains and the dusts, of the incense from the church, and the brass smell of the tubas on the bandstand which pulsed out vast rhythms of "La Paloma." The church doors were thrown wide and it seemed as if a giant yellow constellation had fallen from the October sky and lay breathing fire upon the church walls; a million candles sent their color and fumes about. Newer and better fireworks scurried like tight-rope walking comets across the cool-tiled square, banged against adobe cafe walls, then rushed on hot wires to bash the high church tower, in which boys' naked feet alone could be seen kicking and re-kicking, clanging and tilting and re-tilting the monster bells into monstrous music. A flaming bull blundered about the plaza chasing laughing men and screaming children.

"The year is 1938," said William Travis, standing by his wife on the edge of the yelling crowd, smiling, "A good year."

The bull rushed upon them. Ducking, the couple ran, with fire balls pelting them, past the music and riot, the church, the band, under the stars, clutching each other, laughing. The bull passed, carried lightly on the shoulders of a charging Mexican, a framework of bamboo and sulphurous gunpowder.

"I've never enjoyed myself so much in my life." Susan Travis had stopped for her breath.

"It's amazing," said William.

"It will go on, won't it?"

"All night."

"No, I mean our trip."

He frowned and patted his breast pocket. "I've enough traveler's checks for a lifetime. Enjoy yourself. Forget it. They'll never find us."

"Never?"

"Never." Now someone was setting off giant crackers, hurling them from the great bell-tolling tower of the church in a sputter of smoke, while the crowd below fell back under the threat and the crackers exploded in wonderful concussions among their dancing feet and flailing bodies. A wondrous smell of frying tortillas hung all about, and in the cafes men sat at tables looking out, mugs of beer in their brown hands.

The bull was dead. The fire was out of the bamboo tubes and he was expended. The laborer lifted the framework from his shoulders. Little boys clustered to touch the magnificent papier-mache head, the real horns.

"Let's examine the bull," said William. As they walked past the cafe entrance Susan saw the man looking out at them, a white man in a salt-white suit, with a blue tie and blue shirt, and a thin, sunburned face. His hair was blond and straight and his eyes were blue, and he watched them as they walked.