Чтение онлайн

Но я сказал, о чем думал:

– Пустит меня Шмаринов на заставу Павликова, как ты думаешь?

Он от двери уже ответил:

– Это он уже будет решать. Без моей подсказки... Впрочем, вы братья по волейбольному оружию. Почему бы ему не подтолкнуть тебя к виселице?
– И издевательски усмехнулся: - Прощай, газетчик! Молю тебя, не дай Бог интересоваться всем тем, чем ты интересуешься в таких дозах. Сбрасываю все на нервные перегрузки. Пашешь-то за двоих. Редактор твой каждый день портки стирает от страха...

Я ему сразу же все почему-то простил. Ведь не замел же он меня? И ведь он там, в палатке, когда отключился, был человеком. Ведь он говорил там по-другому. На нашем человеческом языке говорил. Сейчас он - карьера. Мчится к ней. Но все-таки говорит. Со мной говорит. Что для него я в сравнении с ним? У него - крыша! Какая крыша! А я? Я остаюсь один на один со своим трусливым редактором. И - никого более. И впереди непроверенно-длинный срок службы. И Романовский крест над головой. И афганец-ветер. И тоска смертная - Лена уехала! Лена уехала!

– Счастливо, Игорь!
– мягко, как можно мягко сказал я ему, не посадившему меня вместе с женой интенданта Соловьева.
– Не поминай лихом. И не думай, что я такой дурак, чтобы болтать языком и в чем-то копаться. Это серьезно.

Он поглядел на меня долгим, изучающим взглядом и дружески помахал мне рукой.

– Слушай, - порывисто вернулся.
– Не надо уверять, что завяжешь с разбором этого всего, что было. Сам же поедешь на заставу... Зачем же хитришь... Нас же, каждого из нас, не переделаешь! И не все же мы подонки. Эти ребята... Впрочем, я тебе уже говорил! Но неужели ты думаешь, что это не урок?.. И пойди к ним, оставшимся. Пойди! И передо мной не стелись. Ты другого уверяй, что не станешь копаться. Мы все - идиоты и будем копаться, хотя это очень страшно. Ты еще этого не знаешь!

Дверь хлопнула, потом, под очередное гудение машины, хлопнула калитка.

Шмаринов сразу согласился: поезжай. Он снабдил меня документом, посадил в машину, которая спешным порядком отправлялась на заставу Павликова.

– Выйди-ка на минутку, - когда уже загудел мотор, сказал он.

Я быстро выскользнул из кабины. Мы отошли от всех.

– Знаешь, зачем я согласился так быстро?
– спросил Шмаринов.
– Ведь семья Павликова там. Обычно в таких случаях... Да хоть подыхай!.. Да что там говорить!
– Он махнул бессильно рукой.
– Катей ее зовут. А малышей не помню. Ты сам уже довези ее. Тут я буду стараться...

В машине со мной ехало новое пополнение - ребята крепкие, но какие-то уж больно, для взгляда солдата, прослужившего столько лет срочной, неотесанные. Форма на них сидела неуклюже, топорщилась. На все мои вопросы, однако, они отвечали односложно, увиливая от прямых ответов. Кто-то с ними поработал по всем пунктам этого недурного для военных слова - бдительность. Они были бдительны, насторожены. И во мне даже, человеке, которого посадил в машину полковник, как они поняли, старший тут, подозревали чужака, которому ни в коем случае доверяться нельзя. Что тут произошло, они толком, пожалуй, не знали, но чувствовали: произошло немаловажное, раз их так быстро обмундировали, выдали автоматы и винтовки и спешно везут на машине куда-то далеко, в пески.

Полулунные, серповидные очертания барханов показались вдали. Мы ехали к ним с наветренной стороны. Вытянутые по ветру "рога" приблизились прямо к колесам машины, бугристые пески шли теперь и справа, и слева. Они, эти "салажаточки", притихли, перестали даже сморкаться. Были среди них русские, один с Байкала. Когда задул афганец, это перед тем, как я сел в машину, он сказал, что у них баргузин - так то ветер, а этот, мол, южный, весенний - чепуха - перетерпим; были среди них грузины, один тоже что-то сказал про влажные тропические ветры и растения... Были армяне, азербайджанцы... Они, оказывается, из школы сержантов. Не доучились. Всех подняли. И едут сменять, как в войну, своих побратимов...

На заставе был один повар Егоров и семья старшего лейтенанта Павликова. Когда остановилась машина, я спрыгнул первым и пошагал к домику, где, по моим представлениям, должны были находиться квартиры недавних тутошних офицеров.

Меня резко перенял Егоров.

– Что-то начальства большого нет, товарищ старшина?
– заискивающе заблеял он козленочком.
– Может, вы решите вопрос? Я ить вас видел там, средь начальства крупного!

– А зачем тебе начальство?
– сурово спросил я.

– Товарищ старшина! Ить их, то есть жану ево, все одно выселят отсель. А у меня мука клякнет, песком порошится. То ль дело - простор! А у них и стол человечный...

– Ты, что же, хочешь побыстрее выселить их?

– А их самих выселять. Оне - жена врага. И дети еи тоже таковые будут.

Он имел большие руки, они у него скреблись, ползали по засаленным карманам: видно, что-то всегда таскал в них, чтобы вовремя отправить в свой широкий рот с толстыми губами.

– Наверное, старший лейтенант Павликов тебя любил, Егоров. И в обиду не давал?

– Эт точно!
– расплылся он в ухмылке.

– Так чего же ты парку гонишь? Или уже невмоготу терпеть в своей кухне? Хорошо же знаешь... Вдруг с сопредельной стороны, пользуясь такой ситуацией, придут сюда ночью. В диких беглецах окажешься. К первому-то - к тебе, в домик хороший. Подумают, что начальство, а?

– Разрешите идти?
– нахмурился Егоров.
– Шуткуете, товарищ старшина! А мне не до шуток... Я ить в действительности для них, - кивнул на пограничников, быстро выстраивающихся, - стараюсь! И жайранчика кокнул. С первого выстрела, товарищ старшина. И уж посвежевал. А от с лапшой - не больно разгонишься. Я сто раз говорил старшему лейтенанту, что стол нужон. А ен - нетути да нетути!

Я зашел в домик. Жена Павликова сидела почему-то на чемоданах. Детишки все уже собраны. Павликова оказалась маленькой тридцатилетней женщиной, глаза ее выплаканы. Она догадалась, что на этом свете уже вдова, однако последняя надежда, как и у каждой любящей женщины, в ней теплилась. И, увидев меня, понимая хорошо в званиях, понимая, что я, старшина, не могу ей помочь так, как она бы хотела, все-таки поднялась с чемодана и, заглядывая мне в глаза, спросила:

– Что с моими Сашенькой? Вы знаете?

Я сел на табуретку. Она была сработана надежно, крепко. И семья тут стояла и жила надежно и крепко. И вот - случай. Случай этот все решил вмиг. Все зависело от одного слова человека, который приезжал даже не на заставу, где все произошло, а в город, инкогнито. Сейчас он мчится к себе, в Москву, охраняемый молодцами в хромовых сапогах, и Игорь Железновский тоже обслуживает его вместе с этими молодцами.

С ними Лена?

Ах, Лена, Лена! Игрунья Лена!

Где теперь твой муж, жизнь которого в деле, в той папочке, - как на ладони?