Чтение онлайн

– И что же было потом?

– Павел Афанасьевич был горяч, молод. Он принес эти письма в партийную организацию. Но он не знал нашей системы, у него всегда глаза были в розовых очках. А нам, партаппаратчикам, только и надо того, чтобы покопаться в белье грязном, потрусить, поставить по стойке смирно и сказать: "Служи, если простим! А нет - выкинем и останешься без куска хлеба, да еще оплеванным на всю Вселенную".

– Сражение состоялось?

– Поединок Шугов проиграл. Я отговаривал его от этого поединка. Он мне тогда не поверил. Шугов запятнал подозрением свою жену, мою дочь, и с тех пор потерял уважение в ее глазах.

– Почему они не разошлись?

– Легко сказать! Павел Афанасьевич любил ее так, простите, не как вы или Железновский. Он был всегда человеком цельным, устремленным. Про таких говорят: любят одну женщину, одну землю, одну Родину.

– Как раз этого о полковнике Шугове и не скажешь.

– Да, этого теперь не скажешь. Но я всегда говорю это про себя. Я всегда думаю, что наше отношение к таким, как он, надрывает душу и делает сердце холодным.
– Он вдруг спохватился: - Надеюсь, все, что тут я говорю вам, не появится в какой-нибудь газете?

Я пообещал, что в газету писать не стану.

– Тогда в журнал? А вдруг будет узнаваемость?

– Вы боитесь?

– Я уже ничего не боюсь. Даже тогда не боялся, когда мою фамилию приписали к еврейской. Правда, Зиновий Борисович... Вы чувствуете? И приписывать не стоит! Само собой вроде разумеется. Но так уж случилось. Я Зиновий Борисович, потому что отец мой дал мне имя своего друга Зиновия, действительно, еврея. Сам отец был Борис. Но Борисом был и Годунов. Что же, и ему надо было приписывать, что он еврей?

Резко и требовательно зазвонил телефон. Мещерский важно встал и не спеша подошел к столику, где аккуратно, в нишу был упакован белый аппарат.

Он слушал внимательно, говоря при этом "да, да, да". Вдруг повернулся ко мне и пальцем подозвал меня к телефону.

– Ты можешь сама поговорить с ним. Он сейчас рядом со мной.

Я взял трубку и, грешным делом, надеялся услышать голос Марины Евгеньевны. Но мне страшно везло в этот день. Во-первых, откровения Мещерского, а, во-вторых, там на той стороне, на том конце Планеты, была Лена с простуженным хрипловатым голосом и теми вольными манерами, которые были приобретены в его доме, где ей всегда дозволялось говорить все, что она думает.

– Мама не дала тебе мой адрес, - когда мы обменялись приветствиями, прохрипела она.
– Ты знаешь, зеленый огурчик, она тебя испугалась, ха-ха-ха! Ты только не обижайся. Но твой удел покорять официанток и комендантш общежитий. На нашего брата ты не тянешь.

– Это почему же?
– стал я ерничать.

– Так захотел бы - нашел.

– Но мама твоя не велит?

– Мама оставляет тебя для себя, ха-ха-ха!

Смех ее был груб, раскатист. Мне теперь показалось, что ничуть она не больна, а просто у нее такой теперь голос. Это от курения, как я вычитал недавно в газете, и от того, что женщина пьет. Мне не хотелось в это верить. Лена все равно волновала меня даже на расстоянии. И я, не стесняясь ее отца, стал напрашиваться к ней в гости.

– Я, зеленый огурчик, не в форме.

– Что это для меня значит?

– Много. Я, мой милый, выгляжу так же, как моя дорогая молодящаяся мамаша.

– А разве это плохо?

– Для моих лет?

– Мы еще с тобой действительно зеленые огурчики.

– Нет, нет! И не напрашивайся... Вот если после твоего приезда из Ленинграда...

– Но я не собираюсь в Ленинград.

– Ты должен поехать в Ленинград.

– Зачем?

– Там Игорь Железновский. Он давно сказал, что хотел бы видеть тебя.

– Твоя мать дала мне его московский адрес.

– Он долго будет в Ленинграде. Я тебе советую поехать. Ты кое-что узнаешь... У тебя есть время?

– Двадцать дней с гаком. А где я его найду?

– Он звонил мне вчера из гостиницы.

– Она назвала гостиницу и номер, в котором остановился полковник госбезопасности Железновский.

– Поедешь?

– Поеду.

– Только, пожалуйста, не рассказывай ему, как относятся мои предки к этому... к этому беглецу, ха-ха-ха!

– Постараюсь.

– Постарайся, зеленый огурчик. И потом постарайся приплыть ко мне, лады?..
– Неожиданно голос ее стал мягким, женским, очень дорогим мне: Она уже шептала: - Все-все! Как помню, зеленый огурчик!..

"Зеленый огурчик!" Это тогда, когда за нами захлопнулась дверь, когда она спросила, не боится ли мальчик, который пришел к ней, ревнивого ее мужа, не боится ли, если вдруг он - с пистолетом, тогда она, прижавшись губами к моему лицу, сказала: "Ах, ты еще совсем зеленый огурчик!"

Пип-пип-пип! Лена положила трубку, а я в недоумении глядел на нишу и спрятанный в ней аппарат. Зиновий Борисович же глядел на меня, неодобрительно щурясь.

– О чем вы договорились?
– спросил, наконец, он.

– Лена хочет, чтобы я поехал в Ленинград, к Железновскому.

– Он разве там?
– подозрительно поглядел на меня Мещерский.

– Лена уверяет, что там.

– Да не может этого быть! Я звонил ему позавчера в Москву... А что вы решили?

– Если честно признаться, меня это волнует вот уже год. Я прожил тогда год спокойно. А потом, когда пришло письмо от вдовы Павликовой в адрес полковника Шмаринова, то я подумал... В общем, после этого как-то я завертелся. И верчусь, верчусь вокруг да около. А не знаю - зачем?

– А кто такая Павликова?

– Вы не знаете? Это вдова начальника заставы, где перешел границу ваш зять.

– Меня волнует только зять, - жестко сказал Мещерский.
– И то он здесь!
– Приложил руку к сердцу.
– Только здесь.

– А меня волнует и Павликова, и мама замполита заставы, и все солдаты, и все сержанты, которые теперь тянут лямку в тюряге!
– крикнул я.

– Хорошо, что же вы кричите? Вы хотите, чтобы я уточнил, где Железновский? И даст ли он вам материалы еще и про Павликову? Я не знаю, не знаю... И не хочу знать... А уточнить... Я завтра вам сообщу. Где вы остановились?

Я назвал, где остановился.

– Я узнаю ваш телефон.

– Зачем? Я вам его назову.
– И дал ему номер телефона. После того, как я выступил несколько раз в центральной прессе, меня стали селить в хороших номерах, как правило, с городскими телефонами.

На следующий день, ранним поездом, я выехал в Ленинград. Я давно мечтал побывать там. А тут случай. Когда я позвонил Мещерскому сам, не дождавшись его звонка, он извинился и заверил, что только-только собирался со мной связаться, однако дела не позволили ему сделать этого.