Чтение онлайн

– Чтобы вы не спрашивали. Про все про то.

– Ну, а о чем же мы будем говорить?

– Давайте лучше об Александре Дмитриевиче.

– А кто это? Погодите...

Шаруйко нахмурился, презрительно поглядел на меня:

– Вы не знаете, кто это? Это наш начальник заставы. О нем мне никто рта не заткнет, если я пожелаю рассказать. Вы знаете ли о том, что теперь делает жена Павликова?

– Нет, не знаю.

– Ну о чем же тогда с вами говорить? О том козле Шугове? Дезертире, враге, предателе? Давайте... Мне рассказывали, что вы о нем все расспрашиваете. Если бы этот козел появился, я бы и его кокнул, не моргнув глазом. Вы скажете: злой я человек! И тех бы кокнул, и этого бы... Да злой! Не прощу. И никому не прощу. Все еще ответят. И за все ответят.

Я помолчал.

– Чего молчите, если на разговор пришли?

– Откуда вы знаете, что я о Шугове пекусь? Я хочу узнать...

– Вот именно - узнать! Чтобы все по кругу потом пошло... Не он виноват! А погранзастава! Что его выпустила! А он - ягненочек. Только стоило бы нам крикнуть: "Стой, кто идет! Куда!" - и он бы передумал Родиной меняться... Да что вы за люди, эти интеллигенты? Все вам неймется! Все вы недовольство проявляете!

– Я лично доволен. Я работаю в газете. О людях пишу.

– А сами собираетесь поплакаться о Шугове. Какой он бедненький!

Я встал. Зло уже давно переполняло меня:

– Слушай, Шаруйко! Я интеллигент в первом поколении. Мать моя уборщица, а отец был плотник. На войне он погиб. И все дяди, плотники бывшие, на войне погибли. Но я, как они меня учили, тонну бумаги измарал, чтобы про вас, сержантов, знали... А ты... Слушай, совесть имеешь?

Шаруйко смутился. И вдруг показал мне губами: могут подслушать!

Я растерялся. И тоже губами - а что подслушивать-то?

Он скривился в усмешке - шут его знает!

– Ладно, - махнул я рукой, - ты вовсе оборзел. Понимаю! Спасибо, что напомнил о... Впрочем! Шугов, конечно, сволочь! Знай ты об этом. И пусть знают все твои сержанты. Я о нем не только слова хорошего не напишу дурного не скажу! Чтобы он околел! Сколько горя принес!

Шаруйко показал мне тихонько палец: мол, здорово!

Машина вновь меня ждала. Но шофер, когда я попытался сесть, сказал вежливо:

– К Вячеславу Максимовичу заходили?

Я ответил, что не заходил.

– Он специально звонил. Зайдите, пожалуйста.

Я повернул обратно. Показал документы в трех местах. И стою уже перед генерал-полковником Ковалевым Вячеславом Максимовичем.

– Уж больно строго ваше полугражданское высокочтимое учреждение!

– Бдительность везде должна существовать!
– Он, товарищ генерал-полковник, звонко, рассыпчато рассмеялся.
– Чего, напугался такой системы? Еще тебя в шоры она не брала? Неужели не брала за твои проделки в газете? Вон, как докладывают умные люди типа Железновского, в "Комсомолке" главного смутьяна недавно на партсобрании из рядов КПСС выгоняли. Мужик притворился сердечником, инфаркт, говорит! А тогда, когда писал, что комсомол в баньке... то есть по начальству огнем прямым... То сердце у него не болело! И когда ферганскую какую-то ерунду прописывал - тоже про девок, которых баи нынешние трахают... то опять же сердце не болело...

– Читал я все это, - махнул беспечно рукой.
– Я такого сроду не писал и писать не стану.

Я врал. Мне хотелось так писать. Но я ведь не умею так писать. И масштабы мои не такие, как у журналиста, которого сейчас поедом съедает первый секретарь ЦК комсомола. Об этом кто-то смело вякнул вчера на совещании, но закрыли рот и не дали больше говорить.

– Слушай, ты верно сказал. Писнул бы о нашем возрождающемся учреждении. Ты знаешь, большое будущее. Я тебя на ставку поставлю. Создай нам патриотическую книгу.

– Сколько дадите?

– За всю книгу? Да ничего не пожалею. Только, чтобы с фотографиями. С историей. У нас, знаешь, сколько замечательных людей? Да в любом кабинете можно найти замечательного человека. Я сам кадрами занимаюсь. Так что давай, я позову человека? Мы сейчас оформимся. Учтем все честь по чести. Найдем фотографа. Лады? А?

– Давайте перенесем этот разговор. Месяца через два-три я, может, возьмусь. А сейчас, ей Богу, пишу вещь. Тоже патриотическую. О комсомольском подполье на Украине.

– Чего они там на этой Украине только не делали в подполье! Почитаешь - так всех немцев они, украинские партизаны, укокошили! А когда к ним в Западную Украину пришли мы... Так они нам в спины... Все продырявили!

Мы остались довольны друг другом. Я пообещал приехать через два месяца, и тогда мы заключим договор на создание патриотической книги об этом замечательном учреждении. Я о нем, этом учреждении, наслышался уже много анекдотов.

Вернувшись обратно к машине, я, только мы отъехали, спросил шофера, глядя на телефон в машине:

– Вячеслав Максимович так вам приказывал насчет того, чтобы я к нему зашел?

– Ну, а почему по-другому? Телефон для того и существует.

Шофер повернулся ко мне, милый человек с волевым интеллигентным, явно не водительским лицом.

– А звонит по этому телефону некая Елена Зиновьевна Мещерская?

– Звонит, - ответил он.
– Пять минут назад звонила. Кстати, спрашивала о вас. Не хотите ли поговорить? Или боитесь, что разговор состоится в присутствии работника органов?

– Позвоните.

Он поднял трубку, набрал нужный для разговора номер.

В трубке был хорошо слышен мне Ленин голос.

– Да?
– пропела она.
– Сеня? Это вы?

– Я, Елена Зиновьевна. Тот молодой человек спортивного вида, о котором вы спрашивали, уже поговорил с Вячеславом Максимовичем. Он здесь, в машине.

Водитель протянул мне трубку, правя ловко одной рукой.

– Лена, - тихо сказал я, - ты догадалась, что я здесь. Я хочу, наконец, поговорить...

– Я видела тебя вчера. Не скажу - где.

– В гостинице. Ты была с...

– Вообще рядом сидящего не бойся. Но больше не говори. Что ты хочешь теперь?

– Я хочу, чтобы ты познакомила меня с письмами Шугова.

– А ты спросил? Они есть?

– Я, думаю, есть.
– Я почему-то верил своему соседу и говорил открыто, не боясь.
– Ты же любила и любишь его.

Долго, целую вечность, длилось молчание. Потом я услышал ее слезы.

– Не плачь!
– попросил я, и очень радовался тому, что она плачет: пусть этот молодой милый интеллигент, сидящий рядом со мной и ловко управляющий "Волгой", поймет, если не понял до этого, что есть любовь на свете, что звонки через него от Вячеслава Максимовича к ней, Елене Мещерской, не так и окончательны: следует за ними неизвестность.