Чтение онлайн

И именно этим можно объяснить ту разительную незначительность изменения физического облика человека, которая имеет место на протяжении последних нескольких десятков, сотен или даже больше тысяч лет.

Итак, ретроспективный факторологический эволюционный анализ (вот для чего, оказывается, в конечном итоге нужно понимание механизма эволюции!), как представляется, достаточно убедительно показывает, что единственным сообществом, в котором мог существовать человек, едва только еще становящийся человеком, могла быть только первобытная обезьянья пещерная колония, а единственно возможным способом присвоения формирующегося человека мог быть только „коллективный“ способ совместного присвоения такой колонии.

И сейчас, спустя уже много тысячелетий, присвоение человека по своей сути остается точно таким же – совместным. Изменились только масштабы и соответственно техническое оснащение. Если на заре существования человека субъектами присвоения являлись относительно немноголюдные первобытные сообщества, вооруженные примитивными (с нашей сегодняшней точки зрения) орудиями, то теперь ими, как правило, являются многомиллионные сообщества людей, объединенных в государственные и даже надгосударственные образования во всеоружии достижений современного научно-технического прогресса вплоть до оружия массового уничтожения и космических средств ведения войны.

Конечно, можно сказать, что проведенная реконструкция самых ранних этапов становления и развития общества достаточно умозрительна и не слишком обоснованна. Но уж во всяком случае она не более умозрительна и не менее обоснованна, чем ссылка А. Смита на „охотничий народ“ с достаточно развитыми меновыми отношениями, столь развитыми (!), что их можно сравнить в высокоразвитыми отношениями современного А. Смиту буржуазного общества (см. цитату в конце предыдущей главы), а ведь именно она лежит в основе всей современной экономической науки. Да и любой другой экскурс в столь ранний период развития человека по необходимости будет страдать подобными недостатками. Однако необходимость этой реконструкции достаточно очевидна – она дает адекватное понимание самых глубинных механизмов формирования экономических отношений человеческого общества. Это не считая таких „мелочей“, как решение вопроса о причинах и механизме возникновения прямохождения, уяснение причин практического отсутствия биологической эволюции у человека, причины и механизмы формирования звуковой речи, выявление зарождения эволюции технологической, а также, как будет показано несколько позже, эволюции и социальной, которые сами по себе достаточно интересны, но в данном случае не являются объектом приоритетного рассмотрения.

Конечно, в реальности процесс мог быть и наверняка был куда более сложным и противоречивым, на что не преминут указать соответствующие специалисты, возможно, не каждой такой колонии удавалось выжить (пещерный медведь тоже хочет жить), не каждой удавалось нащупать верное направление развития (и в наше „просвещённое“ время в этом смысле нередко совершаются грубейшие ошибки), кому-то, возможно, удавалось вернуться к „вольной“ жизни в саванне, но нас интересует не сам по себе процесс становления человека как таковой (изучение этого – удел антропологов, археологов и так далее, для которых это предмет изучения, исследования), а логика этого процесса как инструмент изучения и основание понимания основ экономики человеческого общества.

На первых порах в условиях жестчайшего дефицита жизненных средств (в дикой природе никакой излишек надолго не задерживается) коллективно присвоенная пища поступает в единую коллективную сферу присвоения и подвергается немедленному совместному потреблению в соответствии с системой доминирования, „табелем о рангах“ такого коллектива, в определенной степени ограничивающей и смягчающей внутриобщественные отношения „силы и грабежа“ (или по крайней мере упорядочивающей эти отношения – посмотрите хотя бы на пожирание волками или львами туши добытого ими оленя или буйвола!). От этой системы, кстати, в значительной степени ведет свое начало система общественного упорядочения и принуждения вплоть до самой развитой ее на сегодня формы – современного государства.

Рост воздействия на внешнее окружение сопровождался постепенным возрастанием количества добываемой и потребляемой пищи с некоторым снижением степени внутриобщественного взаимоподавления и дальнейшим ростом ограничения отношений „силы и грабежа“ в пределах системы доминирования, в связи с чем возникает возможность и не столь уж немедленного ее потребления. Появляется предшествующее непосредственному потреблению распределение (или, может быть, возникает некоторый временной разрыв между распределением и последующим потреблением, а допуск к какой-либо части добытого уже сам по себе является элементом распределения, даже если потребление следует незамедлительно; урвать и утаить – видим мы в поведении некоторых хищников в дикой природе, да и не только в дикой природе – посмотрите на поведение советской и постсоветской „элиты“ – всех этих горбачёвых, ельциных, кравчуков и иже с ними – в ходе так называемой „перестройки“ и после неё – увы, Бисмарк был прав – на смену фанатикам приходят проходимцы…).

Существование полученной в результате такого предшествующего потреблению распределения пищи в течение какого-то, даже очень небольшого, промежутка времени в руках члена такого коллектива означает возникновение в пределах общеобщественных отношений присвоения частных отношений относительно пассивной принадлежности, владения с формированием соответствующих частных сфер, которые в состоянии существовать лишь в рамках коллективной, общеобщественной сферы присвоения и целиком зависят от ее существования.

Конечно, на первых порах их существование мимолетно, едва различимо (и потому столь трудно для анализа и понимания), не играет сколь-нибудь заметной роли в жизни людей, однако все разнообразие позднейших внутриобщественных форм владения и собственности человека с расслоением общества на слои, группы и классы и сопутствующими ему всеми антагонизмами, страстями и социальными потрясениями ведет свое начало именно от них.

Относительно пассивным видом принадлежности владение является ввиду того, что его активный момент – присвоение – в основном является прерогативой общества, коллектива в целом, и частные внутриобщественные отношения – владение – несут существенно меньшую активно-присвоительную нагрузку по сравнению с индивидуальным присвоением в „дикой“ природе {но все-таки несут – отголоски этой нагрузки слышны в известном английском выражении „мой дом – моя крепость“ („my house is my castle“) как свидетельство слабости и недостаточности государства в качестве гаранта частной внутриобщественной собственности, в которую в последующем переросло владение}.

Таким образом, выяснилось, что частная сфера внутриобщественного владения в мимолетном, едва заметном существовании в принципе могла возникнуть уже на довольно ранних этапах эволюции первобытной пещерной колонии. Однако чрезвычайная жесткость дефицита жизненных средств и механизма распределения достаточно долго не позволяла ей играть сколь-нибудь существенной роли в жизни сообщества.

Особенности способа существования обитателей первобытной пещерной обезьяньей колонии – первобытных людей – обусловливают хоть и медленный, но неуклонный рост их вооруженности и вследствие этого столь же неуклонный рост степени их воздействия на внешнее окружение с возрастанием количества и расширением круга присваиваемых, добываемых и используемых жизненных средств.

Рано или поздно наступает момент, когда их количество становится заметно большим наинеобходимейших потребительных потребностей, угроза немедленного их изъятия со стороны более сильных (или более голодных) сородичей существенно слабеет, вследствие чего становится возможным запасание (и в первую очередь именно теми, кто посильнее – ведь им достается при распределении в соответствии с „табелем о рангах“ больше и шансы отстоять их от посягательств сородичей выше) некоторого их избытка впрок, особенно если они находятся в подходящей для этого форме, скажем, яйца птиц, детеныши различных животных, семена или плоды растений. Поскольку „социального“ механизма „коммунального“ хранения не существует, все добытое, как и прежде, распределяется по частным сферам владения и пользования, и хранение его части становится личным индивидуальным делом получившего его в результате распределения субъекта такой сферы (и сегодня, в эпоху, казалось бы, достаточно развитой цивилизации „коммунальное“ при малейшей возможности беззастенчиво растаскивается и разворовывается – „своя рубашка ближе к телу“ – посмотрите, как растащили и уничтожили весь экономический потенциал „независимой“ Украины! Да и России, пожалуй, тоже; хотя нет, там кое-какой потенциал всё-таки сохранился – гигантскую империю при всём желании растащить не так-то просто!). Кроме того, к тому времени не исключается возможность и индивидуального добывания различных мелких животных, их детенышей, яиц и т.д. В результате личная, частная сфера владения получает вполне реальное существование и начинает играть некоторую роль в жизни сообщества.

Конечно, на первых порах эпизоды такого хранения путем, скажем, содержания в неволе детенышей диких животных и т.д. могли быть лишь весьма кратковременными, и при первом же трудном эпизоде, надо думать, частные запасы шли в общее перераспределение и потребление (да и современные, казалось бы, „цивилизованные“ государства этим не брезгуют!), однако с дальнейшим ростом уровня добывания жизненных средств такое хранение, несомненно, с молчаливого попустительства таких же сородичей становилось все более и более регулярным и устойчивым, постепенно вошло в обычай и стало играть все большую роль в жизни сообщества. В итоге общеобщественная сфера присвоения, обладания стала включать в себя такие подчиненные ей достаточно устойчивые сферы частного владения.