Чтение онлайн

Уинстону повезло, подобного рода экстравагантности его не коснулись. Что же касается старшинства, то из тридцати одного кавалерийских полка, несших службу на просторах Британской империи, он служил пусть и не в самом престижном, но в пользующемся большим уважением формировании, ведущем свою историю с 1685 года.

После зачисления в полк Черчилль проявил свойственное ему нетерпение и прибыл в казармы до официального срока начала прохождения службы39. В полку Уинстона приняли хорошо. «Все очень радушны и дружелюбны», – делился он с леди Рандольф40. По традиции новобранцев письменно приглашали на полковой обед, где обращались с ними с подчеркнутой вежливостью. «Замечательный обычай, – писал Черчилль из Олдершота брату Джеку. – Совершенно не испытываешь беспокойства и не чувствуешь себя чужаком»41. Уинстон платил однополчанам взаимностью. «Все очень хорошо, – признавался он матери на пятые сутки пребывания в казармах. – И хотя я еще не завел друзей, могу тебя смело заверить: я еще никого не оскорбил. Все очень воспитанны, а дни пролетают очень мило»42.

Вполне обычный прием для представителя аристократии, которых любили в британской армии и которые составляли ее основу. «Это был эксцентричный и замкнутый институт, мало изменившийся со времен Ватерлоо», – указывает Уильям Манчестер43. Так же как старшинство полков определялось их прошлым, так и подбор офицеров осуществлялся в соответствии с происхождением кандидатов. В британской армии свято чтили постулаты, заложенные еще герцогом Веллингтоном; они гласили, что лучшие офицеры получаются исключительно из английских джентльменов. На прошениях о зачислении в тот или иной полк можно было встретить резолюцию подобную этой: «Его отец хороший солдат, его мать – леди». Генералы вспоминали, что фельдмаршал Фредерик Слей Робертс (1832–1914), главнокомандующий всеми британскими войсками в первые годы XX века, не делал ни одного назначения, предварительно не убедившись в благородном происхождении претендента44.

Обо всех этих особенностях и странностях патриций Черчилль не думал. С поступлением в армию в его жизни начался новый важный этап. Впереди его будут ждать смертельные опасности и легкие ранения, нелепое пленение и дерзкий побег, военная слава и международная известность. Главным же станет ощущение жизни во всем ее многообразии, непредсказуемости и великолепии: «Вспоминая те времена, я не могу не поблагодарить Высшие Силы за то, что они дали мне жизнь. Все дни были хороши, и каждый следующий лучше предыдущего. Взлеты и падения, опасности и путешествия, постоянное чувство движения и иллюзия надежды»45.

Черчилль готовил себя к завоеванию мира. Но готов ли был в тот момент мир к удовлетворению его амбиций? Похоже, что нет. За прошедшие со времен Крымской войны сорок лет британские солдаты ни разу не открывали огонь по белокожим войскам. «Великое время отшумело», – боялся второй лейтенант. «О, если бы родиться пораньше лет на сто – вот было бы здорово! – мечтал он. – Представь, что девятнадцать лет тебе стукнуло бы в 1793 году, когда впереди было больше двадцати лет войны с Наполеоном»46.

Знал бы Черчилль, что меньше чем через двадцать лет мир забьется в агонии мировой войны, когда атак, смертей, лишений и горя хватит на всех и с лихвой. Знал бы он, что десятилетия спустя, озираясь на те ужасы, через которые пришлось пройти его поколению, он будет со слезами на глазах признавать, что «немногие из пылких, честолюбивых сандхёрстких кадетов и юных офицеров, которые в конце XIX столетия и в чуть более поздние годы вступали на королевскую службу, уцелели в этом ожидающем их разгуле смерти»47. А пока он каждой клеткой своего молодого организма жаждал славы, успеха и популярности. А как еще можно было отличиться, если не принять участия в каком-нибудь военном конфликте, самому не понюхать пороху, не ринуться в бой, не завоевать первые награды, украсив грудь привлекательным блеском медалей и орденов? Он пробивался наверх, когда именно боевой опыт служил «скорой дорогой к повышению», когда именно жизнь на фронте открывала «сияющие врата почета», когда именно ореол ветерана «придавал счастливчику блеск в глазах стариков и юных дев»48.

На следующий 1896 год был запланирован перевод 4-го гусарского полка в Индию на долгие девять лет. Понимая, что возможностей для приобретения боевого опыта на новом месте будет немного, Черчилль решил максимально использовать оставшееся время. Склонившись «над картой своей жизни»49, он принялся лихорадочно искать место для приложения своей безграничной энергии. Уинстону часто везло, повезло ему и на этот раз. На земном шаре нашлась точка, где «всеобщий мир, в котором человечество коснело многие годы, дал трещину»50. Эта точка находилась на Кубе, раздираемой партизанской войной местных повстанцев и испанских колонизаторов. Для наведения порядка на Антильскую жемчужину был направлен испанский военачальник, маршал Арсенио Мартинес Кампос (1834–1900), организатор переворота 1874 года, который привел к восстановлению в Испании династии Бурбонов в лице Альфонсо XII (1857–1885). В 1878 году Мартинесу Кампосу уже удалось заключить перемирие с кубинскими мятежниками. Теперь ему предстояло повторить успех семнадцатилетней давности.

Черчилль не привык откладывать дела в долгий ящик. О своем решении отправиться вместе с одним из своих сослуживцев на Кубу (с остановкой в США) он сообщил матери в начале октября 1895 года51, чем привел ее в замешательство. С каким сослуживцем? Какая поездка? В Нью-Йорке «смертельно скучно», а само путешествие – «баснословно дорого», – упрекала его леди Рандольф. Поэтому, «вместо “я решил”, гораздо благоразумнее было бы сначала посоветоваться со мной. Хотя, возможно, со временем опыт научит тебя такту, одной из важнейших составляющих в нашей жизни»52.

Однако накладывать вето на решение сына леди Рандольф не стала. В том числе и потому, что у него и так хватало проблем с организацией поездки. Учитывая, что ни британскую армию, ни 4-й гусарский полк, ни тем более лично Черчилля никто не звал на Кубу, ему необходимо было приложить значительные усилия, чтобы воплотить свои планы в жизнь. Для этого он воспользовался моделью поведения, к которой не раз будет обращаться впоследствии – он стал активно задействовать имеющиеся связи. Учитывая, что собственных связей он к тому времени наработать еще не успел, в поле его зрения попали знакомые и друзья отца. Так, не дожидаясь ответа от матери, он написал другу и коллеге лорда Рандольфа сэру Генри Драммонду Вольфу, в то время британскому послу в Испании. «Старый добряк» Вольф с удовольствием откликнулся на просьбу53. Он лично встретился с министром иностранных дел Испании герцогом Карлосом О’Доннелом Тетуаном (1834–1903), который пообещал написать письмо Мартинесу Кампосу. Одновременно маршалу было направлено письмо от имени военного министра генерала Марсело де Азкаррага (1832–1915)54.

Помимо налаживания испанских связей, Черчилль также позаботился о решении вопроса британской стороной. Он связался с новым главнокомандующим британской армией фельдмаршалом виконтом Гарнетом Джозефом Уолсли (1833–1913). Фельдмаршал принял молодого гусара «очень дружелюбно». Он посоветовал ему не брать отпуск, а оформить поездку на Кубу как выполнение официального задания. Какого именно? Для этого Уолсли порекомендовал обратиться к главе военной разведки генералу Эдварду Фрэнсису Чэпману (1840–1926). «Думаю, что все устраивается», – не скрывая своего восторга, написал Уинстон матери55.

Не прошло и года, как он закончил военный колледж, и вот уже сам определяет свое будущее, заручаясь поддержкой влиятельнейших лиц Британии. Вряд ли последнее было бы возможно, если бы речь шла не о потомке герцогов Мальборо, а выходце из семьи попроще. Поэтому заявления Черчилля и его биографов56 о том, что он всего добился сам, следует принимать с оговорками.

Двадцать первого октября Черчилль с удовлетворением сообщил леди Рандольф, что «все решено». Официальным заданием молодого гусара и его сослуживца – Реджинальда Вальтера Ральфа Барнса (1871–1946) («одного из лучших друзей, возможно, самого лучшего»57) – станет сбор информации по новому типу пуль58 и новому типу ружей59.

Второго ноября Черчилль и Барнс отплыли на пароходе королевской почты «Этрурия» в Нью-Йорк. Не привыкший к безделью Уинстон терпеть не мог морские путешествия, воспринимая их, по его собственным словам, как «необходимое зло»60. Спустя несколько лет, находясь на другом корабле королевской почты, он напишет следующие строки, хорошо передающие его состояние во время поездки в США: «Однообразие – характерная черта современного путешествия, и кто станет описывать его? Но и в однообразии есть своя тайная прелесть. Здесь, в промежуток времени слишком длинный, пока он длится, и слишком короткий, когда он проходит, мы можем спокойно размышлять о беспокойном мире, который остался позади, и о той суматохе, которая ожидает нас впереди»61. Философские размышления на «Этрурии» Черчилль чередовал игрой в безик («немного и по маленькой»), трапезами в салоне, а также наблюдением за чудовищным штормом, когда «волна накрывала весь корабль, а палуба почти полностью уходила под воду»62.