Чтение онлайн

– Так же как Венгрией, Румынией и Болгарией.

– Да, но вы знаете, какова граница между Черногорией и Албанией. Вам знакомы эти горы.

– Знакомы. Вернее, были знакомы. – На лицо Вульфа легла тень воспоминаний. – Мне было девять лет, когда я впервые поднялся на Черную гору. – Он пожал плечами. – В общем, ты полагаешь, Белград или Москва. У них был свой агент в Нью-Йорке, или они прислали кого-то, чтобы разделаться с Марко. Так?

– Разумеется.

– А вот и нет. Это только предположение. Ты можешь его подтвердить? У тебя есть факты?

– Есть один: они его ненавидели, он был опасен для них.

Вульф покачал головой:

– Не то. Назови что-нибудь конкретное: имя, поступок, какие-то слова.

– Не могу.

– Очень хорошо. Я принимаю твое предположение, как заслуживающее внимания. Сколько человек в Нью-Йорке и его окрестностях было связано с Марко? За исключением тех, кто давал деньги?

– Ну, всего около двухсот.

– Я имею в виду близких соратников. Тех, кому он доверял.

Она подумала:

– Четыре-пять. Со мной шесть.

– Назови мне их имена, адреса и номера телефонов. Арчи, запиши.

Я достал блокнот, ручку и приготовился, но зря. Карла изничтожала Вульфа своими темными черногорскими глазами, задрав подбородок и сжав губы.

– Ну! – потребовал он.

– Я не верю вам, – процедила она.

Конечно, его так и подмывало потребовать, чтобы я выставил ее вон. И должен сказать, я бы его не осудил. Однако она не была просто многообещающим клиентом с тугим кошельком. У нее имелось – или могло иметься – нечто такое, чего ему не хватало для оплаты личного долга. Поэтому он просто заорал:

– Тогда какого черта ты явилась сюда?

Они свирепо уставились друг на друга. Та еще картинка. Поглядишь на такое – и уж точно не захочешь спешить с женитьбой и завести дочь, особенно приемную.

Конец этой немой сцене положила Карла:

– Я пришла потому, что должна действовать. Я знаю, что, обратившись в полицию, должна буду отвечать на неудобные вопросы. Вроде того, что задали вы. Об отправке оружия. – Она махнула рукой, отметая эту возможность. – Между тем вы были близким другом Марко. Вы знаменитый сыщик, ловите убийц. И у меня все еще хранится бумага, подтверждающая, что я – ваша дочь. Потому первым моим побуждением было прийти к вам. А теперь я в растерянности… Вы отказались дать деньги на борьбу. Когда я говорю о свободе и гнете, вы строите гримасы. А ведь в вас течет черногорская кровь. Ваши предки пятьсот лет боролся с турками. Подумайте же о тех, кто сейчас живет в горах и целует ноги кровавого тирана. Я не могу прочесть, что у вас на сердце… Откуда мне знать, кому вы служите? Откуда мне знать, не получаете ли вы приказов из Белграда или Москвы?

– Этого ты знать не можешь, – согласился Вульф.

Она уставилась на него.

– Ты отнюдь не дура, – заверил он ее. – Напротив, с твоей стороны было бы дуростью принять на веру, что я неподкупен, ибо ты слишком мало обо мне знаешь. А известное тебе вполне допускает, что я подлец. Чтобы проверить твою догадку относительно смерти Марко, мне нужно получить от тебя некоторые факты, и какие? Имена, адреса, даты. То, что уже известно врагу. Мне нечем доказать тебе, что я не предатель, поэтому вношу предложение. Я буду задавать тебе вопросы. Ты можешь исходить из предположения, что я коммунист, присягнувший на верность Белграду или Москве, неважно. Ты можешь также допустить – этого требует мое самолюбие, – что я играю не последнюю скрипку в отвратительных кознях Советов. Я задам тебе вопрос, а ты спроси себя, существует ли вероятность того, что я уже владею данными сведениями или могу получить их из других источников. Если да – отвечай. Если нет – не говори ничего. Моя реакция подскажет тебе, можно ли мне доверять. Но это неважно.

Девушка задумалась:

– Это ловушка.

Вульф кивнул:

– И достаточно хитрая. Формально я заявляю, что твое недоверие ко мне беспочвенно. Но если допустить, что на самом деле я враг, то, конечно, я постараюсь вытянуть из тебя то, чего не знаю. Поэтому ты должна соображать. Ну как, начнем и посмотрим, что из этого выйдет?

Идея ей не понравилось:

– Вы можете донести на нас полиции. Мы не преступники, но имеем право на свои секреты. Полиция способна поставить нас в трудное положение.

– Вздор. Я не могу быть сразу и агентом коммунистов, и полицейским информатором. Я не хамелеон. Если ты сводишь все до карикатуры, можешь уходить. Я справлюсь без тебя.

Она продолжала изучать его.

– Хорошо. Спрашивайте.

– Сначала съешь что-нибудь. Это вкусно.

– Нет, спасибо.

– Хочешь пива? Стакан вина? Виски?

– Нет, спасибо. Ничего не надо.

– А я хочу пить. Арчи, принеси, пожалуйста, пива. Две бутылки.

И я отправился на кухню.

Прошло три недели и восемь часов. Во вторую пятницу апреля, в одиннадцать утра, Вульф спустился на лифте из оранжереи в прихожую, протопал в кабинет и водрузил свою тушу в огромное, рассчитанное на слона, кресло.

Как обычно, я просматривал утреннюю почту, которую клал на его бювар под пресс-папье.

– Обратите внимание на верхнее письмо. Это дело не терпит отлагательств, – сказал я ему. – Картрайта из «Консолидейтед продактс» снова надули, или ему так кажется. В последний раз он без единого звука оплатил наш счет на двенадцать штук и не пикнул. Надо бы вам с ним поговорить.

Вульф оттолкнул пресс-папье с такой силой, что оно покатилось по столу и упало на пол. Потом схватил кипу корреспонденции, скомкал и кинул в корзину.

Конечно, это было мальчишество. Он прекрасно знал, что позже я ее выну оттуда. Но жест был эффектным, и я его оценил. Я бы не удивился, если бы при таком настрое он взял другое пресс-папье, из черного дерева (некий Мортимер уже раскроил им череп жене), и запустил в меня. А я в моем теперешнем настроении не стал бы уворачиваться.

За прошедшие пятьсот двенадцать часов была проделана масса работы. Сол Пензер, Фред Даркин и Орри Кетер, созванные в первое же утро, получили задания. Мы выдали им (в том числе на расходы) 3143 доллара 87 центов ровным счетом. Я работал по шестнадцать часов в сутки, частично головой, частично ногами. Вульф пообщался с тридцатью разными людьми, в основном у себя в кабинете. Но к пятерым, которые не могли прибыть к нему, наведался сам, чего никогда не сделал бы за гонорар. Он проводил часы у телефона и шесть раз звонил в Лондон, пять – в Париж и трижды – в Бари, Италия.

Конечно, все это были пустяки по сравнению с тем, что пришлось проделать полицейским. Дни проходили за днями, версия отпадала за версией, и дело бы заглохло, если б велось для проформы. Однако полиция постоянно работала над ним, и на то имелось две причины.

Во-первых, опасались осложнений международного характера и хотели их избежать. Во-вторых, надеялись, что это будет анекдот года: лучший друг Ниро Вульфа убит, и Вульф вроде бы работает по делу, однако никто не привлечен к ответственности.

Поэтому бумаги продолжали копиться и слуги закона не могли расслабиться, даже если бы хотели. Кремер звонил Вульфу пять раз, Стеббинс – и того больше, и Вульф дважды принимал участие в совещаниях у окружного прокурора.

Мы девять раз обедали в «Рустермане», где Вульф неизменно требовал и оплачивал счет – вещь беспрецедентная для попечителя имущества. Он являлся заранее, чтобы провести часок на кухне, и дважды ввязывался в споры: в первый раз – по поводу соуса морнэ, во второй – из-за блюда, именуемого в меню сюпрем из птицы в пергаменте [6] . Я бы заподозрил, что его придирки беспочвенны, если бы физиономии поваров не свидетельствовали об обратном.