Чтение онлайн

— Ты мне всю жизнь искалечила, гадина!!! — надрывался в праведном гневе Игорь Андреевич, с упоением лупцуя ее по спине, бедрам, голове. — Я что же, должен теперь всю оставшуюся жизнь терпеть твои художества?! Как мне людям в глаза смотреть, зная, что моя жена — шлюха!!!

Остановился он неожиданно. Только что, она видела краем глаза, над ее головой завис его ботинок, готовый опуститься для очередного удара, и вдруг Игорь Андреевич отступил. Отступил и пробормотал устало:

— Вставай, не трону больше. Хватит на сегодня. Вставай, слышишь!

Не подчиниться теперь значило навлечь на свою голову новую вспышку его гнева. И она начала медленно подниматься. Подползла к стене, оперлась ладонями о нее и, старательно сдерживая рвущиеся изнутри стоны, встала.

Кажется, пронесло. На лице ни единой отметины. То ли она так умело уворачивалась, приноровившись с годами. То ли он не хотел, чтобы его жена щеголяла с подбитыми глазами, вот и бил исключительно по тем местам, которые были сокрыты одеждой. Синяков не было, ссадин тоже. Но тело болело так, будто его пропустили через мясорубку. И душа еще ныла нестерпимо. Она и раньше всякий раз надрывалась в безмолвном крике — искалеченная душа ее, но сегодня пуще прежнего. Сегодня было много больнее и еще обиднее. И виноват был не столько Игорь Андреевич — к его зверствам она мало-помалу привыкла. Виновником теперь был Удальцов Евгений, кажется, Викторович. Он был причастен к тому, что ей было больнее, чем прежде. Его руки, улыбка, то, как он смотрел на нее при разговоре. Как-то так получилось, что он, не очень, может быть, того и желая, заставил ее поверить, что вокруг, возможно, и существует совершенно другая жизнь. Отличная от той, которой она живет последние пять лет. И в жизни этой…

Там все по-другому, черт возьми!

Там можно залезть с ногами на диван, можно улыбаться, просто слушать и мечтать. Можно пить кофе, чай, какао, да все равно что, но можно прямо на этом самом диване, где сидишь с поджатыми ногами! Грызть при этом сладкое печенье и не ждать, что за оброненную или прилипшую к губам крошку тебя накажут. И еще можно болтать всякий вздор и немножечко лукавить, рассказывая про невиданный улов и про то еще, каким причудливым может быть туман над рекой ранним-ранним утром. И сетовать на погоду можно, и строить предположения еще, каким после такого студеного мая может быть лето. И как славно было бы отправиться лихими туристами куда-нибудь в российскую лесную чащобу. С рюкзаками, автостопом, с котелком, бьющим при ходьбе по пояснице. А потом ставить палатку, набросав пружинящих еловых лап на землю. И обживать ее, только…

Только делать все это следовало вместе! Не одной же ей всеми этими благами пользоваться! Нет! Только вместе с… ним.

Дура она, что ли? Действительно дура! Игорь Андреевич хоть в чем-то да, оказывается, прав. Разве можно приниматься сразу так вот, безоглядно, мечтать о человеке, что показался после нескольких часов знакомства приятным, искренним и добрым? Нелепо, наверное. Нелепо и скоропалительно. Да, понравился дом, и давно уже понравился. Да, человек, что там проживает, не мог, по ее представлениям, быть другим.

Но это же утопия!

Удальцов запросто мог оказаться мерзавцем. Если не драчуном, то подлецом законченным. Мог предавать, делать больно, калечить чьи-то судьбы. Леночку взять, к примеру. Кто сказал, что ей теперь легко? С чего она воспылала ненавистью к ней, Владе, и готова пуститься в погоню, лишь бы…

Кстати, не лишне было бы узнать у нее при случае, что таит в себе ее преследование. Что за цель ставит та перед собой, провожая Владу из магазина до улицы, где она не так давно проживала? Есть ли в том для Влады опасность, а может, то предостережение? Как же она во всем запуталась!

— Володька, топай сюда! — раздался зычный и совсем не расстроенный голос ее супруга. — Топай сюда, разговор есть.

Влада поправила платье на плечах. Там под платьем на левом предплечье наливался громадный синяк. Спина ныла беспощадно, и ноги еще чуть выше коленей, туда пришлось особенно много ударов.

Поправила, наглухо застегнула воротничок, пригладила растрепавшиеся волосы. Вытерла невольные слезы. Плакать было нельзя. И пошла на зов.

Супруг, успев раздеться до трусов и побросав неряшливо вещи слева от себя, во весь рот улыбался.

— Как ты, малыш?

Нет, все-таки от нормального человека в нем очень мало, подумалось ей тут же. Буквально несколько минут назад ненависть изъедала его внутренности, выплескиваясь наружу ругательствами и тумаками, и тут же вальяжная расслабленность во всем теле, взгляд, излучающий нежность.

— Все в порядке, Игорь Андреевич. — Влада подошла к куче его одежды. — Я отнесу это наверх?

— Погоди, присядь. — Он сдвинул ногой вещи на пол, не заботясь о том, что стоимость пиджака превышала годовой доход большинства соотечественников. — Присядь, маленькая моя. Ты выглядишь расстроенной. Почему?

Из кухни раздалось откровенно презрительное фырканье Татьяны. Игорь Андреевич, покосившись, чуть дернул губами, скрадывая улыбку.

Они над ней издеваются?! Конечно! Разве так трудно понять? Сначала он бьет ее, валяя по полу. Потом разговаривает как ни в чем не бывало. Требует объяснить причину дурного настроения.

Как долго это будет продолжаться?! Пока… Пока он не зароет в саду ее бездыханный труп под какой-нибудь яблоней? Так, кажется, говорила Марина.

Интересно, что подумал бы обо всем этом Удальцов? Кого счел бы ненормальным: ее или его? Кто из них более сумасшедший в этой истории? Она, терпящая издевательства и старательно делающая вид, что ничего не происходит? Или он, день за днем заставляющий ее терпеть и делать вид?

— Малышка, ну что ты хмуришься? Скажи, почему у тебя такое дурное настроение, а?

— Это потому, Игорь Андреевич…

Она нагнулась, начала подбирать с пола его пиджак, брюки, сорочку, галстук и неожиданно наткнулась взглядом на ботинок, валяющийся на боку. Обычный мужской ботинок, не из дешевых, с шелковыми шнурками и нестирающейся подошвой. Только нос у ботинка чуть потускнел, затерся о ее бока, быть может.

И так ей стало гадко, тошно и противно от собственной уступчивости, от мерзкой жизни своей и от того еще, что кругом и другая жизнь существует, а ходу ей туда нет. Она возьми и скажи:

— Что вы бьете меня день за днем, месяц за месяцем, год за годом! В этом причина моего дурного настроения, знаете. И еще…

— Что еще? — расслабленная ухмылка застыла на красивых губах супруга, а взгляд стал снова леденеть, что не являлось добрым признаком, никак не являлось.

— Мне кажется, что я давно уже вас не люблю. Я не люблю вас. А вы не любите меня. Не проще ли будет расстаться? Только нужно сделать это по-доброму. Не так, как вы планировали, с котомкой за плечами. На такое расставание я не согласна. За то, что мне пришлось вытерпеть, думаю, я чего-то да заслуживаю.

— Ты-ы-ы?! Заслуживаешь?! Ах ты… Ах ты, сука мелкая!

Свистящий шепот вырывался из его легких, казалось, вместе с пламенем. Не захочешь, да обожжешься. Влада попятилась с охапкой его одежды. Ее храбрость, прорвавшаяся изнутри, могла ей дорогого стоить. Чего распетушилась, спрашивается? Зачем? Что это способно изменить?

— Дележа имущества хочется, стало быть?! Моего имущества, голодранка? Грамотная стала?! Или просветил кто? Говори, с кем таскаешься?!

Он начал привставать с дивана, когда она побежала.