Чтение онлайн

Впоследствии еще раз представилась возможность отличиться. Разведчики сообщили, что Хонти готовится серьезно осложнить жизнь имперскому флоту. На хонтийских оборонных заводах было изготовлено несколько тысяч блуждающих подводных мин-"невидимок". Их планировали сложить на берегу во время большого отлива с тем, чтобы впоследствии прилив вынес заряды в открытое море. Случись это, группа флотов "Ц" понесла бы заметные потери. Агентам Империи в Хонти не удалось осуществить успешных диверсий по уничтожению мин прямо в заводских складах, а поэтому группа субмарин была направлена на предотвращение коварного замысла врага. Группа – группой, а вот честь блистательного выполнения операции досталась лично корвет-лейтенанту Цазахи. Пока эскадра двигалась к хонтийским берегам, офицер старательно изучал карты железных дорог Хонти. И неприятель просто не успел довезти смертоносный груз до места назначения: всплывший "Единорог" выпустил все тактические ракеты по малоизвестному полустанку, на котором застряли хонтийские эшелоны с минами. Расчет траектории полета для ракет выполнил лично Бу-Кашалот (так стали его звать за глаза матросы). Полустанок перестал существовать. Говорят, зарево было видно за двадцать верст. Именно после этой операции адмирал флотилии вручил ему серебряный рыцарский кортик и петлицы фрегат-лейтенанта. Офицеры шепотом поговаривают, что, несмотря на флегматичную сухость, Кашалот очень честолюбив и мечтает о кортике с позолоченной рукоятью. Только вот стать "князем моря" нынче не так-то просто. Континенталы отчаялись бороться с имперским подводным флотом и отсиживаются на материке. Где уж тут совершить подвиг, необходимый для обряда посвящения в "князья"!

На борту "Единорога" как всегда царствовала стальная Ее Величество Дисциплина, и корвет-капитан сошел на берег. Он не обращал внимания на дождь - моросящий, теплый, на редких штрафников (команда гауптвахты занималась дезинфекцией), не поднимал глаз, даже когда приближался стук матросских сапог и чей-то кулак прижимался к сердцу, приветствуя его. Казалось, Цазахи был поглощен лишь соблюдением точности шага и созерцанием собственного зыбкого отражения в лужах на темно-сером бетоне. Он поднимался к военному городку.

Десять дней назад закончился поход Холодными Водами. Испытать пришлось многое. Восьмибалльный шторм. Леденящий ветер. Лодка то грузно опускалась в ущелья между чудовищными волнами, то тяжело взваливалась на крутые гребни, с вершин которых ветер срывал пену, а стужа вмиг превращала ее в ледяные иглы. Лица вахтенных покрылись едкой соленой пленкой, а плащи – прозрачной хрустящей коркой. И спустя всего лишь час после приказа командования продвигаться в позиционном положении все выступающие над водой части субмарины - мостик, обе рубки, палуба, орудие, провода антенны - обросли сотнями пудов льда. Цазахи Бу приказал растапливать лед струёй кипящей воды из охладителей реактора. Дикая качка, изматывающий ритм смен курса, а еще больше томительная непонятность приказа следовать в надводном положении изнуряли и нервировали команду. Моряки настолько устали, что их даже не удивили увиденные однажды среди бушующих волн невозможные для этих мест предметы, печальные признаки бедствия: обломки досок, плетеные кресла и деревянные табуреты, ящики с клеймами компаний по производству овощных и фруктовых консервов, лакированная наполовину застекленная дверь, надувные матрацы, спасательный круг, пластиковые поплавки. Поход завершился, как и следовало ожидать, без единой выпущенной торпеды или ракеты, без орудийных залпов. Туда и обратно. Что ж, значит, так было надо.

Потом "Единорог" отдыхал на большом техобслуживании в Желтом Поясе. Лодку осмотрели, произвели ремонт, отладку и большую чистку. Команда отоспалась и согрелась в лучах обожания, исходящих от восторженных мирных обывателей. И субмарина вновь вернулась в Хайцай.

А потом – новый рейд. Хорошо бы не на север. Корвет-капитану не нравятся серые валы приполярных широт. Куда красивее океан у экватора. Там длинные зеленые волны вздымаются округло, без острых гребней с грязными серыми хлопьями. Там они не беснуются, а величаво катятся вдаль. Там даже после самого дикого урагана укрывшаяся было в глубинах жизнь вновь выказывает себя на поверхности. Стайки летучих рыбок выпархивают из изумрудных вод. Расправив плавники, узкие и тонкие, словно ласточкины крылья, они мелькают с сухим шуршаньем над водою и вновь исчезают в хрустальной лазури океанских вод. Вслед за ними, словно торпеды, взлетали в воздух зелено-красные цузы, роскошные хайсы, то эмалево-зеленые, то темно-лиловые, но все с золотисто-желтыми плавниками. Громадины, саженные цхацацы в охотничьем азарте время от времени показывают жадно раскрытые круглые рты или широкие черно-синие спины над поверхностью. А, если повезет, то можно стать свидетелем охоты рыбоящера-бацеохадза. После неудачной атаки он с громким плеском падает обратно в воду, но тут же вновь устремляется за жертвой, все сильней и сильней разгоняется, скользя по поверхности, словно торпедный катер. А потом одним ударом хвоста вдруг отталкивается от волны, взлетает на несколько саженей вверх, наперерез рыбе, и в одно мгновение жертва исчезает в стозубой круглой пасти… Чудесны южные моря. И корвет-капитан Цазахи Бу считает их своим домом куда больше, чем поселок у бухты Хайцай.

Когда-то из этой бухты воины легендарного князя Цуцукихага уходили на ладьях со змеиными головами искать новые земли и наживу. В ту пору здесь стоял поселок со ступенчатой пирамидой в центре. Погруженные в теплый сизый туман, со ступенями и пандусами, словно размытыми полумглой, с пышными рельефами, причудливыми статуями морских демонов и покровителей моряков, развалины словно возвращали Бу-Кашалота в столь же древний родной городок, так же уютно дремлющий в складках гор. На его родине тоже была пирамида Глубинного Божества, очень похожая на эту. Однако не ностальгия по родине, не сентиментальные воспоминания о далекой юности влекли его сюда. Почти все "морские рыцари" суеверны. У каждого имеется свой собственный, тщательно скрываемый от других, магический обряд, приносящий удачу, свои приметы, коими никогда не следует пренебрегать. Когда семнадцатилетнему Бу пришла пора уезжать из родного дома и выбирать место службы в предписанном ему “Белом Поясе", отец встретил желание сына поступить в офицерское училище как должное. А мать сказала:

– Знаю, сынок, ты не способен быть осторожным, потому что не можешь быть последним. Но ведь нельзя попасть в плен в океане, нельзя оказаться раненым. Плохая весть о тебе может быть только одной. И я не хочу ее услышать. Помни, что твоя мама будет постоянно волноваться. И будет ходить в храм Глубинного Божества, хоть и не верующая

Об этом курсант Бу помнил всегда. Он еженедельно писал маме из училища одно-два бодрых письма. Став офицером, продолжал писать, а каждый отпуск обязательно проводил дома. А когда матери (а потом и отца) не стало, начал часто подниматься по ступеням старой пирамиды Глубинного Божества на базе Хайцай. Там на верхней площадке он слушал голос мамы. Порой ее шепот звучал в ушах, заглушая и шум дождя, и стук матросских сапог внизу, и шорох жестких пальмовых веток.

Корвет-капитан считал, что его хранит спасительная сила материнской любви. Беседа с матерью превратилась для него в частый обряд. Ритуал восхождения на пирамиду был всегда одинаков, как и получасовое сидение в одной из маленьких безоконных комнаток на верхней площадке. Бу входил смиренно и тихо в сумрачную тишину, прикасался ладонью к оплетенному рельефами алтарю, садился на каменную скамью и устремлял взгляд в серый прямоугольник двери, погружаясь в прошлое. Он вспоминал весь свой жизненный путь: версту за верстой в море, день за днем на суше. Службе он отдавал месяцы, а берегу - дни. Служба есть война. Война есть честь. Честь есть жизнь. Жизнь есть служба.

Вот и сейчас командир "Единорога" вошел в знакомую тихую полутьму. В молитвенной комнатке, конечно, было пусто. Он снял островерхий шлем, стряхнул с синей ткани капли воды, сел в угол. Сегодня Кашалот решил подольше побыть здесь. В пустую комнату командирского общежития идти не хотелось. Через сутки начнется очередной рейд. "Единорогу" предстоит выполнить задание разведки. В условленном месте на хонтийском побережье будут поджидать три группы – семь человек, двое и еще один. Следовало забрать их на борт, разместить и, не допуская никаких контактов с командой, доставить в лагерь-приемник. Особых шансов проявить себя не предвиделось, ну что же - жизнь есть служба.

Саракш

Хонти. Пограничная зона. Обитель "отцов-путеуказателей".

04 часа, 16 дня месяца Фиалок, 9590 год от Озарения

Абалкин и Лунин быстро оценили обстановку. Подводная лодка, находившаяся в заливе, не имела к ним никакого отношения. Когда проводник пришел в себя и вновь заговорил на своем привычном чудовищном жаргоне, то шепотом пояснил, что это обычный корабль десанта. Морские пехотинцы, вероятно, совершают на побережье случайный набег. Они и слыхом не слыхивали ни о каких операциях имперской разведки так что, ежели Ходуля, Лев и Всеслав попадут в их лапы, то повешение на ближайшем дереве будет самым счастливым исходом. Но все может повернуться и хуже: вспомнить хотя бы находку в поварской. Прогрессоры переглянулись. А потому, продолжил проводник, надо подняться со второго этажа маяка-колокольни под самую крышу. Десантники туда, ясно, не полезут, а вот пару-тройку осколочных гранат кинуть с земли на второй уровень – с них станется. Просто так, на всякий случай…

Перемещение осуществили быстро и бесшумно. Под полуобрушенной черепичной кровлей гуляли отвратительные сквозняки, каменный пол был холоден. Тревожный, вполуха, сон скорее утомил, чем освежил. Проснулись рано, когда было еще темно. Дождались рассвета, всухомятку позавтракали без всякого аппетита.

Гурон насторожился, приложил пальцы к губам и подполз к краю смотровой площадки. Всеслав устроился рядом, вынул бинокль.

Внизу можно было различить легкое движение. К овальной растрескавшейся чаше фонтана подошел человек в форме командира имперского флота. Знаки на петлицах в тумане едва виднелись, но это явно был не унтер, а офицер средних чинов. Он огляделся, сладко потянулся, снял островерхий шлем и старательно счистил с него прилипшую мокрую паутинку. Потом обвел взглядом двор, медленно поднял голову, рассматривая башню. В какой-то миг Лунину показалось, что их взгляды встретились, что офицер увидел его, хотя такого быть не могло. Лицо островитянина было неприятным. Вроде бы правильное, с пропорциональными частями. Волевой подбородок, нос с заметной горбинкой. И вместе с тем смотреть на это лицо не хотелось. Отталкивали и холеные рыжеватые бакенбарды, опущенные со щек почти на шею, и выбритые надо лбом волосы, и выражение ледяной надменности во внимательных карих глазах.

Офицер надел головной убор, вынул кортик, срезал с орехового куста ветку, счистил кору, превратив прут в гибкий хлыст. Посмотрел на часы. Прокричал что-то в туман. Оттуда послышались невнятный шум, шарканье ног по траве и расплывчатой массой выдвинулась колонна людей, сопровождаемая десантниками с карабинами наперевес.

На первом этаже послышались голоса. Десантники вошли в башню, но, разумеется, отказались от мысли вскарабкаться по отвесным стенам наверх. Им и в головы не пришло, что кто-то мог бы проделать подобное. Возможно поэтому и мысль о гранатах, которой так опасался проводник, у них не появилась.