Чтение онлайн

– Если ярлу Айгаславу будет суждено вернуться, то первым делом я назову его самым великим воином из всех, кого я когда-либо знал. А потом я спрошу у него: «Ярл, а что ты мне ответишь на то, если я вдруг предложу тебе породниться со мной?»

Услыхав такие слова, я, наверное, очень сильно покраснела, потому что отец засмеялся и сказал:

– Мне кажется, что ты вполне одобряешь мой выбор. Не так ли, дочь моя?

Я не ответила, я не могла и слова вымолвить, а только согласно кивнула головой. А отец продолжал:

– И я принял такое решение вовсе не потому, что я жаден до денег или хочу отблагодарить Айгаслава за его столь щедрый подарок. Отнюдь! А просто мне кажется, что у него будут очень храбрые сыновья, и мне очень хотелось бы, чтобы эти сыновья были моими внуками!

– И я, – с жаром сказала я…

Да! Тут я кое-что ответила отцу, а после продолжила так:

– Но ярл нам говорил, что у него уже есть невеста, дочь руммалийского ярлиярла, а после он мне еще рассказывал, что за ней дают очень большое приданое – пять руммалийских кораблей, доверху груженых золотом, а руммалийские корабли намного больше наших.

Но тут мой отец громко рассмеялся мне в ответ, а после сказал так:

– Скажи мне, дочь моя, ну что такое пять, пятьдесят или даже пятьсот кораблей против того, чем обладал ярл Айгаслав? Так что, поверь, руммалийская принцесса не могла привлечь его своим богатством. А больше у нее ничего нет!

– А если есть?

– А если было бы, то Айгаслав не преминул сказать бы нам об этом. Но главное даже не в этом, а вот в чем! Он преподнес тебе дары?

– Да, мой отец.

– А ей?

– Нет, мой отец.

– Он целовал тебя?

– Да, мой отец.

– А ее?

– Нет, мой отец. Да он, мне кажется, ее ни разу и не видел!

– Вот тебе и ответ! – радостно воскликнул отец. А продолжал уже серьезным голосом: – Но и это не все! Он преподнес тебе дары, он целовал тебя. И если после всего этого он явится обратно и не пожелает брать тебя в жены, то я незамедлительно отправлюсь к Аудольфу Законоговорителю и объявлю о тяжбе против него! И потребую самую щедрую виру! То есть его голову!

А чтобы я не подумала, что это пустые слова, отец троекратно прикоснулся губами к лезвию обнаженного меча и призвал Винна в свидетели.

Но время шло, а ярл не возвращался. Потом ушел и его кормчий. Я прекрасно понимала, что надежды на удачу нет почти никакой, но все же отдала ему диргем. Кормчий исчез, диргем тоже исчез. Акси сказал, что кормчему еще повезло – он рубит скалы молотом и, может, еще когда-нибудь вырвется. А ведь его могло и просто разнести в клочья – и вот тогда его душа погибла бы навсегда. А отец, когда узнал о смерти кормчего, очень сильно изменился в лице и сказал:

– Это недобрый знак! Великий Винн не принял огненный диргем. Иначе говоря, он не желает нам помочь. И, значит, больше нам ярла не видеть!

А я сказала:

– Нет, это не так!

– Почему? – спросил отец.

– Потому что я верю в другое! – ответила я.

Отец хотел мне возразить… да передумал, промолчал. Он тогда просто обнял меня и держал так достаточно долго. Я плакала. Отец меня не утешал. И это хорошо, потому что иногда нужно плакать и плакать и плакать.

А ночью мне был сон: я видела, что ярл идет ко мне и улыбается. Я успокоилась.

Отец же с той поры, напротив, стал очень раздражителен и неразговорчив. Потом он, как всегда, отправился в поход на морфов. Долго его не было! Когда же он вернулся и сказал, что возле Шапки Мира они оказались совершенно случайно, я промолчала, но была уверена: отец пришел туда, куда хотел придти! Когда же он сказал, что бил мечом того, кто явился к его костру и попросил поесть, я поняла, что отец прекрасно знал, кто перед ним – и мстил за ярла! Я также поняла, что такое отцу не простится и поэтому он очень скоро умрет. И он об этом знал. И говорил:

– Нам больше ждать нельзя. Ведь если я умру, а ты так и останешься незамужней, то Счастливый Фьорд достанется чужому человеку. Дочь моя, этого нельзя допустить! Поэтому ты должна немедленно выбрать себе жениха и, клянусь своим незапятнанным именем, я одобрю любой твой выбор, пусть даже ты назовешь того, с кем мы находимся в кровной вражде!

Я отвечала:

– Нет! – назавтра: – Нет! – напослезавтра: – Нет!

И еще говорила:

– Отец, он обязательно вернется! А если нет, и ты умрешь, и я буду одна, тогда зачем мне Фьорд?!

– Ах, так!

И он, собрав всех наших людей и рабов, объявил свою черную волю – лишил меня всего еще при своей жизни. Он, наверное, надеялся, что это меня напугает. Но я стояла на своем, я ждала Айгаслава. Шли дни, а он не возвращался. Отец со мной не разговаривал.

В тот день, когда впервые в этом году показалось солнце, отец был особенно хмур. На пиру он молчал. Когда пир кончился, отец переоделся в чистые одежды, лег, подозвал меня и сказал:

– Я завидую Хальдеру. Когда он умирал, то знал, что после него остается сын – пусть и не родной, пусть и погубивший его, зато сын! А я умираю один. И все-таки…

Тут он снял с руки Хозяйское Запястье и сказал:

– Мои слова – это мои слова. Но кроме них есть еще и закон. И это очень мудро, ибо слова могут оказаться поспешными и необдуманными, а закон всегда прав. Так вот, согласно закону, ты еще в течение трех полных недель после моей смерти можешь передать это запястье тому, кого я пожелал бы видеть своим наследником. В последний раз спрашиваю тебя, дочь моя: кто будет твоим мужем?

– Айгаслав!

Отец долго молчал. Потом сказал:

– Никто не скажет, что я не любил тебя. Держи! – и отдал мне Запястье.

Запястье было теплое, тяжелое, в нем много золота и еще больше силы, и если кто-то, не имея на то права, наденет его на руку, то оно будет сжиматься и сжиматься до тех пор, пока рука не почернеет, потом помертвеет…

Отец велел:

– Свет погаси!

Я погасила. А потом, немного подождав, спросила:

– Ты что, решил уйти?

– Да, – сказал он.

– Ты будешь говорить? Позвать их всех?

– Нет, – сказал он. – А знаешь, почему?

Я не ответила. Тогда он сам заговорил: