В городском нестройном гомоне,в людном гомоне и гулепо асфальту бродят голуби —гули-гули, гули-гули.Как под сводом тихой горницы,как в домашней обстановке,бродят турманы и горлицыу трамвайной остановки.Между рельсами похаживают,как привычною тропой.За ними бережно ухаживают,кормят пшенною крупой.И они отяжелели,ожирели,дышат еле.От крупы и отрубей —сытно, жарко.Крошки хлебные глотают,высоко не залетают.Мне их, сытых голубей,сильно жалко.
Синяя лампочка
Это дело давнее. Не моя вина.Увезла товарищей финская война.Галочкой отметила тех, что в строю.– Рано! – ответила на просьбу мою.Я остался дома. По утрам в Сокольникипочта приносила письма-треугольники.О своих раненьях и обмороженьяхтоварищи писали в кратких выраженьях.Ждать их наказывали. Нас мучила совесть.Мы на хлеб намазывали яблочный соус.Зимняя нас лавочка у ворот сводила.Синяя лампочка у ворот светила.Письма читали синими глазами.Девушки плакали синими слезами…Это дело давнее. Не моя вина.Выпала мне дальняя, долгая война.В рамах оконных стекла дрожали.В ямах окопных сверстники лежали.Мины подносили руками усталыми.Глину месили сапогами старыми.И домой вернулись старыми бойцами,в мятых гимнастерках, с чистыми сердцами…Это дело давнее. Не моя вина.Под холмом могильным зарыта война.Зарыта, забыта, но, душ леденя,Синяя лампочка смотрит на меня.Синяя лампочка стоит перед глазами.Девушки плачут синими слезами.Синие отсветы лежат на снегу.Выключить лампочку никак не могу.
«Окна домов…»
Окна домов, улиц ночных удивительные глаза!Детские сны вы мои окружали.Помните, как на войну провожалиПомните, окна, была гроза?Как вы печально тогда дрожали.Дальние зарева отражали.Окна – и вдруг на стекле слеза.О, как всегда меня поражалиэти загадочные глаза!Окна домов, вы меня встречалисветом веселья, цветом печали.Лампа горит, абажур, свеча ли —тысячи окон, тысячи глаз.Эти взирают на мир надменно,эти бесстрастно, недоуменно,эти так горестно и смиренно —веки опущены, свет погас.Где бы ни жил, куда ни поеду,с вами люблю затевать беседу,то ли по свету, то ли по цветувдруг угадать, что таится за…Вечер, опять тебя жду затем лишь,что в темноте ты опять затеплишьокна домов, улиц ночных удивительные глаза.
«Древнее, неразгаданное пространство…»
Древнее, неразгаданное пространствосмотрит на землю холодно и бесстрастно.В темных глубинах маленькой светлой точкойспутник сейчас проходит орбитой точной.Чтоб заглянуть в безвестные те высоты,ни к чему ни двадцатый этаж, ни сотый.Лучик зеленый, парящий в туманных сферах,виден отчетливо в этих осенних скверах,где под грибком раскрашенным из фанерыутром играют в шашки пенсионеры,где возле булочной пахнет горячей сдобой —здесь, на земле этой будничной, строгой и доброй.А помню еще – за звездным полетомя наблюдал и в поле однажды летом.И был он так ясен в поле под черным небом,в поле, где сладко пахло печеным хлебом,где и доселе темные эти даливсе еще что-то помнили о Дедале,смутное что-то, темное об Икаре,что-то о божьем гневе, о божьей каре.Там, над обрывом, тополи шелестели,словно бы крылья в небо взлететь хотели,словно бы крылья в небо взлететь пытались,путались, расплетались, переплетались,и за ночным овином, за старой ригой,где-то за дальним лугом, над темным логом,все раздавалось – прыгай, Иване, прыгай! —все шелестело – с богом, Иване, с богом!
Огонь
Печной огонь.Ночной огонь на Трубной.Ручной, и неопасный потому.А он живет своею жизнью трудной,и незачем завидовать ему.Не то что в керогазах —в паровозахне смеет он считать себя огнем.Он всем необходим.Но в малых дозах.Чтоб суп варить.Чтоб руки греть на нем.А у него огромные размеры,и, полумеры люто не терпя,он иногда теряет чувство меры,стремясь полнее выразить себя.Его солдаты ярыи поджары.Едва дозорыскроются на миг —он тут как тут.Тогда гудят пожары.И разговор ведется напрямик.Одна вода, вода его тревожит.Она одна грозит ему бедой.Он все урегулировать не можетвзаимоотношения с водой.Тут он молчит.Он вынужден смиряться.Урчит печурка.Тлеет головня.И все-таки воздержимсясмеятьсянад видимой покорностью огня.
Надпись на камне
Джордано Бруно
Даже в малые истины людям не сразу верится.И хотя моя истина так проста и неоспорима,но едва я сказал им, что эта планета вертится,я был тотчас же проклят святыми отцами Рима.Вышло так, что слова мои рушат некие правила,оскверняют душу и тело бросают в озноб.И стал я тогда опасным агентом дьявола,ниспровергателем вечных земных основ.На меня кандалы не надели, чтоб греб на галере,свой неслыханный грех искупая в томительном плаванье,а сложили костер, настоящий костер, чтоб горелимои грешные кости в его очистительном пламени.Я заглатывал воздух еще не обугленным ртом.Сизоватым удушливым дымом полнеба завесило.Поначалу обуглились ноги мои, а потомя горел, как свеча, я потрескивал жутко и весело.Но была моя правда превыше земного огняи святейших соборов, которыми труд мой не признан.О природа, единственный бог мой! Частица меняпребывает в тебе и пребудет отныне и присно!Остаюсь на костре. Мне из пламени выйти нельзя.Вот опять и опять мои руки веревками вяжут.Но горит мое сердце, горит мое сердце, друзья,и в глазах моих темных горячие искорки пляшут.
Ледяная баллада
Из старой тетради
Скоро месяц выйдет. Суля беду,он встанет с левой руки.Обдирая ладони, ползем по льду,по шершавому льду реки.(Дома, наверное, спят давно.Ставень стучит в окно.)Тень часового. Удар клинка.Ракет осторожный свет.Короткий бой, и жизнь коротка,как светящейся пули след.(Дома, наверное, спят давно.Ставень стучит в окно.)А глаза бойца затянуло льдом,и рука холодна, как лед.Похоронная – это будет потом,нескоро она придет.(Дома, наверное, спят давно.Ставень стучит в окно.)
«Промельк мысли. Замысел рисунка…»
Промельк мысли. Замысел рисунка.Поединок сердца и рассудка.Шахматная партия. Дуэль.Грозное ристалище. Подобьеблагородных рыцарских турниров —жребий брошен, сударь, нынче вашвыбор – пистолеты или шпаги.(Нотные линейки. Лист бумаги.Кисточка. Палитра. Карандаш.Холст и глина. Дерево и камень.)Сердце и рассудок. Лед и пламень.Страсть и безошибочный расчет.Шахматная партия. Квадратыбелые и черные. Утратывсе невосполнимее к концуСердце, ты играешь безрассудно.Ты рискуешь. Ты теряешь в темпе.Это уже пахнет вечным шахом.Просто крахом пахнет, наконец.А рассудок – он играет точно(ход конем – как выпад на рапире!),он, рассудок, трезво рассуждает,все ходы он знает наперед.Вот он даже пешку не берет.Вот он даже сам предупреждает:что вы, сударь, что вы, так нельзя,шах, и вы теряете ферзя —пропадает ваша королева!..Но опять все так же где-то слевараздается мерный этот звук —тук да тук, и снова – тук да тук(сердце бьется, сердце не сдается),тук да тук, все громче, тук да тук(в ритме карандашного наброска,в ритме музыкального рисунка,в ритме хореической строки) —чтоб всей силой страсти и порыва,взрыва, моментального прорыва,и, в конце концов, ценой разрывапобедить, рассудку вопреки!
Птицы в Кишиневе
В Кишиневе, зимой, а точней говоря – в декабре,я внезапно услышал, как птицы поют на заре.Где-то снег порошил, и морозы в ту пору крепчали,а у нас под окошком по-летнему птицы кричали.Приходили ко мне, по карнизу смешно семеня,и стучали в окно, и пораньше будили меня.Ах, как птицы галдели! Нисколько они не смущались.И мои представленья о времени года смещались.Все не верилось мне, что в разгаре зимы, в декабре,могут птицы, совсем как в июне, кричать на заре.– Что вы, птицы? – я спрашивал. – Что вы затеяли, птицы?Разве нету у лета границы, где стынут криницы,где грачи не кричат, где мороз продирает галчат?Разве нету у лета границы, где птицы молчат? —Со своей высоты, проявляя ко мне снисхожденье,отвечали мне птицы: – Понятно твое заблужденье!Лишь одно неприятно – что ты недоверчивым стал:даже нам, даже птицам, ты верить уже перестал!Ну, а есть ли у лета граница? Едва ли, едва ли.Просто лето зимою хранится в глубоком подвале.Где-то в темном подвале хранится оно, как вино.Если хочешь – услышишь, как бродит и дышит оно!.. —Так сказали мне птицы. Но, в зимнюю веря погоду,за стеной уже елку готовили к Новому годуи охапками целыми вату носили домой,клали вату на ветки, довольны своею зимой.Я не ватному снегу – я птицам веселым поверил.И сейчас же откуда-то ветер июньский повеял,и трава поднялась, и тутовник зацвел во дворе…Вот что было со мной в Кишиневе зимой в декабре.
«К птичьему прислушиваюсь крику…»
К птичьему прислушиваюсь крику.Вижу только море вдалеке.Море ходит. Море пишет книгу.Книгу о себе. О старике.Сети. Сеть ошибок. Сеть сединок.Медленно стихающий прибой.Что такое старость? Поединок.С берегами. С временем. С судьбой.Днища рассыхаются у лодок.Черный борт ракушками оброс.Призрачность улова. Сеть уловок.Кто кого? Неведомо. Вопрос.Как в корриде, перед мордой бычьей.Та же несущественность улик.Быть с добычей – или стать добычей.Только это. Выбор невелик.Только это. Прочее – подробности.Этим и подробности полны.Ощущенье краткости и дробности.Напряженной сжатости волны.Только волны. Волны, за которыминабегают волны, в свой черед.Это все подчеркнуто повторами.Взад-вперед. И снова – взад-вперед.Белый – синий. Белый цвет и синий.Дни и годы. Годы и века.Та же повторяемость усилий.То же повторение рывка.Поплавок неверен и обманчив.По воде расходятся круги.И тогда на свет выходит мальчик.Он глядит на свет из-под руки.Сети. Сеть ошибок. Сеть сединок.Слабенькая детская рука.Вьется леска. Длится поединок.Лишь вода – темна и глубока.
Как отдыхает вино
Знаете, как отдыхает вино?Сорок дней и ночей, погруженное в сон,то бормочет оно, то вздыхает.Винодел на дубовые бочки глядели почтительно так говорил винодел:– Здесь вино отдыхает!Тише, тише! Здесь дремлет языческий бог!Молодой и веселый языческий богв тесной люльке дубовой вздыхает.До чего ж ему крепко намяли бока!Он еще им покажет себя, а покаон в покоях своих отдыхает.Беспокойные сны его так неясны —сорок дней и ночей он какие-то снынепонятные видит.Но однажды, презрев этот сонный покой,он о днище дубовое двинет ногойи на улицу выйдет.У него вся рубаха расшита огнем,и высокая черная шапка на немиз бараньего меха.Как швырнет он о землю ее сгорячаи пойдет по дорогам бродить, гогочаи шатаясь от смеха.Приступая к язычески щедрым дарам,будут жирных баранов колоть по дворам,и под окнами, шуму наделав,он пройдет, выгибая насмешливо бровь,ощущая, как бьется в нем крепкая кровьвиноградарей и виноделов.А пока в погребах ему зреть – в погребах,где дощатый настил виноградом пропах,он лежит до поры, отдыхает.Тише, тише! Здесь дремлет языческий бог.Молодой и веселый языческий богв тесной люльке дубовой вздыхает.