Смотрите, что делает дождь!А как настороженны липы!Вот тут вы как раз и вошли бы,пока не окончился дождь.Пока не случилась беда,вошли бы в мерцании капель.Я камень лежачий, я камень,заброшенный кем-то сюда.Вам так меня тронуть легко!И вы меня стронуть могли бы.Смотрите, как жертвенны липы,как дышится в ливень легко!Я все вам потом возмещу.Однажды зимой, при морозе,я все опишу это в прозеи всю ее вам посвящу.И я назову ее так:«Записки лежачего камня».А может быть – «Исповедь камня».А может быть, даже не так.И я назову ее «Дождь».И станет названье прологом.И станет великим пророкоммне вас напророчивший дождь.Все это я вам подарю,чтоб так же и вас поднимало.И я понимаю, как мало я,в сущности, вам подарю.
«Разлюбили. Забыли…»
Разлюбили. Забыли. Так однажды забыли,будто двери забили и все окна забили.В заколоченном доме моем не светает.Только слышу, как с крыши сосулька слетает.Кто-то мимо проходит. Кого-то зовут.В заколоченном доме моем только звуки живут.Только звуки приходят ко мне и гостят у меня.Звуки ваших часов. Звуки вашего дня.Вот я слышу, как вы зажигаете свет через тысячу стен от меня.Ваше платье упало на стул. Это вы раздеваетесь.Вы гребенкою чешете волосы. Это гроза.Через тысячу стен этих слышу, как вы раздеваетесь,как вы дышите, как закрываются ваши глаза,как становится тихо потом, а потом, погодя…Белый звук снегопада. Зеленые звуки дождя.
Женщина в голубом
У курортного моря, в том безветрии голубом,я встречал одну женщину. Она вся была в голубом.Голубые туфельки. Шляпка модная голубая.И глаза голубые. И книга в руке – голубая.На нее молились изнемогшие от подагрыпожилые курортники Старой и Новой Гагры.Не дыша глядели, стоя в садиках и в калитках,на нее, плывущую в этих пальмах и эвкалиптах.Вот она идет, то их милуя, то карая,по ковровой дорожке их голубого рая.Как всегда, с голубою книгой в руке идет.Голубая книга удивительно ей идет.И она это знает. Она не возьмет любую.Она выбирает обязательно голубую.Она равнодушна ко всем остальным книгам.Она знает жизнь по одним голубым книгам.
Письмо
Пускай та поплачет…
Что делать мне, ума не приложу.Давайте я вас лучше провожу.Вы, с вашим недоверьем к чудесам,живите здесь, а я уеду сам.Уеду сам. Я взял уже билет.Я напишу вам через двести лет.Вас удивит ребячливость письма,короткого и вздорного весьма.Я напишу вам что-нибудь про то,что снова носят длинные пальто,что вот уже в теченье двух недельу нас не прекращается метель,что я курю и, в сущности,пока не думаю о вреде табака…От этого бессвязного листкаохватит вас внезапная тоска.И старый пес, ложась у ваших ног,вздохнет о том, что тоже одинок.И будет думать добродушный пес,как отгадать причину ваших слез.
Приятель
Как поживаешь? Ты хорошо поживаешь.Руку при встрече дружески пожимаешь.Мне пожимаешь, ему пожимаешь руку.Всем пожимаешь – недругу или другу.– Ах, – говоришь, – не будем уж так суровы!Будем здоровы, милый! Будем здоровы! —Ты не предатель, просто ты всем приятельи оттого-то, наверное, всем приятен.Ты себя делишь, не отдавая полностью,поровну делишь между добром и подлостью.Стоя меж ними, тост предлагаешь мирный.Ах, какой милый! Ах, до чего же милый!Я не желаю милым быть, не желаю.То, что посеял, – то я и пожинаю.Как поживаю? Плохо я поживаю.Так и живу я. Того и тебе желаю.
«Ax, что это за странное вино…»
Ax, что это за странное вино – Изабелла!Не женщина ли выбежала в сад и запела?Не птица ли крылами на дороге забила?Ах, рог Изабеллы – ты как рог изобилья.Мне тамада рубиновое, терпкое цедит.Он видел в жизни всякое, и шутку он ценит.В глазах его пастушьих, поглядишь – облака,но то не облака в его глазах, а века.Вся правда их и вымысел ему – как вчера.Он эту глину вымесил рукой гончара.Он на огне обжег ее, как дивный сосуд.Рука его правдива, и правдив его суд.О ты, один из тех, что обжигают горшки!Ты душу мою тоже на огне обожги.Как чашу, мою душу обожги, чтоб запела.Чтоб в сердце – Изабелла, и в крови – Изабелла.Чтоб я ладонь – на облако, на дождь, на лучи.Руками трогать радугу меня научи.Чтоб с облаком и радугой, как ты, мне – на ты.Ах, терпкая капелька, глоток высоты!
«Божественны стюардессы…»
Божественны стюардессы. Возвышенна их семья.Они твои поэтессы сегодняшние, Земля.В них все твои перемены и сдвиги отражены.Их волосы современны. Их руки напряжены.За ними гербы их родин, созвездия и ветра.Их орден международен. Профессия их мудра.Мне нравятся очень эти глядящие из-под векразумные твои дети, о мой неразумный век.Пока ты висишь над бездной и треплет тебя гроза,какой синевой небесной наполнены их глаза!Пока под раскаты грома ты вглядываешься во тьму,их брови нужнее брома смятению твоему.…Среди черноты зловещей, сквозь темные небеса,несутся улыбки женщин, их царственные глаза.
«Я не был там какой уж год…»
Я не был там какой уж год. По праздности? По лени?Высокий белый пароход спускается по Лене.Кружится чайка за бортом, и на скамейке с краюс широкоскулым якутом я в шахматы играю.Подходит к нам его жена. Она садится слева.Какая у него жена – ну просто королева!Какие у нее глаза! Коса у ней какая!Я грустно отвожу глаза, ладью передвигая.Притом я смутно сознаю, что нравлюсь королеве.Я каждым ходом создаю угрозу королеве.Исход неясен до поры, но если б она знала,как я страшусь конца игры и как я жду финала!..Потом проходит целый год. Вода не убывает.Высокий белый пароход все дальше уплывает.Там зябко на исходе дня. И лето на исходе.И странно мне, что нет меня на этом пароходе.О, захолустные места! Скрипучие ступени!И деревянного моста железное терпенье.Там женщина среди цветов идет, меня не зная,и радуга семи цветов – как ягода лесная.
Осень
Кто-то вкрадчиво очень в мои окна стучится.Ничего, это осень. Ничего не случится.Я учитель. Я школьник. Я решаю задачи.У меня то удачи, то одни неудачи.Тех и этих отведав, я свое продолжаю.Я не знаю ответов. Я решаю, решаю.Вот задача о листьях, о горящей осине.А по сути – задача об отце и о сыне.За окном кто-то ходит, лопоча и судача.Это осень подходит. Это тоже задача.Вот и дождик защелкал по листве повители.Соловей – он отщелкал, журавли полетели.Звон негромкий из кузни, будто там, за рекою,кто-то трогает гусли осторожной рукою.
Часы
Большие мои часы. И маленькие часы.Две стрелки моих часов – как две на лугу косы.По кругу они идут. Под корень траву секут.Секут стебельки секунд. Травинки моих минут.Не косы – а два меча, нацеленных на меня.Вернее – два палача, преследующие меня.Как пики у них усы. В различные лишь часыопущены их усы и вздернуты их усы.Повсюду они торчат. Повсюду часы стучат.Ворчат на меня. Кричат. За что на меня кричат?Издевка у них в глазах. Ухмылка у них в усах.– Смотри, – говорят, – смотри! А что на твоих часах? —И некуда мне бежать. Весь век я у них в плену.– Ты спишь? – говорят. – Так-так!– Встаешь, – говорят. – Ну-ну!
Mama и космос
Поэма
1
Сколько помню себя – помню очереди.Всей семьею стояли, по очереди.В темноте, как волшебные сети,вынимали авоськи соседи.Шли под звездами, тихо светлевшими,будто райскую птицу выслеживали,проплывал огонек папиросы.– Что дают? – раздавались вопросы.Окликали друг друга словами:– Кто последний? Я буду завами!Помню, ночь за окном еще темнаяи луна – как последний пятак.Печь протоплена. Она теплая.Цедят ходики: так-так-так.Я в постели лежу этой ранью.Мама в очереди за таранью.О великое чудо, таранка!Ты сияла над бедностью снеди,как сановник высокого рангаили рыцарь в кольчуге из меди.Эту бронзу, исполнены ласки,называли мы «карие глазки».Эту райскую рыбу копченуюзаедали горбушкою черною,отварною картошкой толченою,и в мундирах, и просто печеною.Время первых великих старанийи возвышенных самых идейбыло бронзовым веком тараней,веком каменным очередей.Ох и сыплет крупчатыми хлопьями!Сколько вьюга муки намела!Рукавицами очередь хлопает.Пересчитываются номера.Мама топает по снегу, греется.Ей таранка копченая грезится.На холодном рассвете лиловом,о авоська, наполнись уловом!