Чтение онлайн

(Спустя четыре года выяснится, что и здесь повышены уровни радиации!)

Владимир Рудницкий, председатель сельсовета: «На ферме в Осоке работает одиннадцать человек. Триста пятьдесят голов крупного рогатого скота. На фермах и в Межилеске, и в Осоке проводили дезактивацию. Возле школы радиация была превышена в шесть раз, здесь снимали землю.

Хотя у переселенцев есть талоны на продукты, но им ничего не возят. Вот как выкричим, тогда что-нибудь привезут. Два раза дали нам в Межилеске сгущенное молоко. Были консервы».

Доярки в Осоке отказывались идти на работу.

В селе Голубиевичи, где для эвакуированных тоже построено двадцать домов, еще 6 августа 1986 года отобрали коров. Потому что молоко – радиоактивное. Детей целый день держат в школе, им организовали трехразовое «чистое» питание. Бесплатно.

Мария Конотовская, бухгалтер сельсовета села Голубиевичи: «Месяца два-три мы получали по 25 процентов доплаты и по 30 рублей на питание. Потом вдруг прекратили. Сказали, что ошиблись. Ошибка, мол, вышла: надо платить не нам, а в другом селе – Буда-Голубиевичи. Недавно сняли налог на землю. Своих продуктов кушать нельзя, а 30 рублей так и не платят. В новые дома люди не захотели поселяться. Они же видят, как мы здесь живем. Да и дома холодные. Вот у нас баба Юзефа все просится на зиму в свое село. А потом, говорит, приду назад. Несмотря на то что она еще 1914 года рождения, немного помогает в колхозе. А мы им, переселенцам, приготовили такую встречу – с хлебом-солью, цветами. Сказали: ждите, они приедут в июле-августе. Специально был назначен день. На встречу прибыл секретарь Народичского райкома партии Музгорин и сказал, что переселенцев не будет. А мы – стол поставили, букеты цветов, пришли школьники, и все село вышло их встречать. Не приехали… Дома пустовали до тех пор, пока уже осенью не разрешили заселиться своим. А то всё ждали…»

То же случилось и в селе Гуто-Марьятин.

Нина Волох, заведующая почтой: «Двенадцать из пятнадцати домов заселили наши молодые семьи, местные. Встречали мы только три семьи. Были цветы и хлеб-соль. У нас есть свой оркестр. На встречу приехал первый секретарь райкома партии Анатолий Мельник. Концерт переселенцам дали прямо на улице».

Виктор Терещенко, тракторист: «Мы приехали сюда с Броварского района Киевской области. Нет, тот район не радиоактивный. Просто мы поженились, у нас родилась Машенька, ей сейчас одиннадцать месяцев, и нам негде было жить. Вот мы и решили приехать сюда, зная, что здесь пустуют дома и нужны рабочие руки. Валентина, жена, с Машенькой дома, я устроился в колхоз „Маяк“ трактористом. Дом холодный. Идет дождь – течет в спальне и в коридоре. Зимой встаю в три часа утра, чтобы протопить. Так холодно, что пар идет. За полтора месяца истопил три воза дров. Газ балонный. Полтора месяца надо ждать. Зимой воды в колонке нет: перемерзает. До ближайшего колодца в селе – километра два. А ведь ребенка ежедневно купать нужно».

Из дома № 7 переселенцы уехали. По тем же причинам. Пенсионер Николай Харченко с женой из эвакуированного села Омельники выехал в Тычков. Купил там себе нормальную теплую хату.

Но особенно мне запомнилась горькая исповедь пенсионерки из села Долгий Лес Марии Степановны Козыренко: «Сразу нас перевезли на хутор Розсоховский. Нам больше некуда было ехать. У кого были родственники, те поехали к ним. А такие, как мы, – на хутор Розсоховский. Пробыли мы там с неделю. Со мной к тому же был мальчик моего сына, ему два с половиной года. Лето провели у сына, а вот на осень, 15 сентября, сюда переселились. Очень скучаем за своим селом. Здесь нас четыре семьи живет с Долгого Леса. Все почти пенсионеры. Молодых мало. А ведь нам говорили, что выселяют нас ненадолго, на несколько недель, ну, в крайнем случае, на месяц. Автобус за нами приехал 27 мая, в семь часов утра, а в десять мы уже выехали из села. Утром люди еще начали выгонять коров на пастбища, но милиция загнала обратно. А мы думали еще кабанчика колоть… Здесь холодно, далеко от села, на отшибе…» Мария Степановна не сдержалась, заплакала, вытирая слезы и пряча изможденное лицо в уголки белого в черные горошки платка.

Чтобы закончить сбор материала, мне необходимо было во что бы то ни стало встретиться с руководством Народичского района, узнать его позицию, выяснить общую радиологическую картину района. А может быть, и области. К тому времени я уже поняла, что мы ничего, абсолютно ничего не знаем о реальном состоянии дел после взрыва. О масштабах его, о последствиях. В средствах массовой информации шли потоки дезинформации и наглой лжи.

Встретиться с официальными лицами я могла только в рабочее время. А в рабочее время я находилась у себя на работе. Как я уже сказала, официально меня в радиоактивный район не пустили. В поисках решения, как же мне выбраться в район хотя бы на один день в рабочее время (Народичи в пяти часах езды на автобусе от Житомира, на севере области), я написала заявление на имя редактора газеты Дмитрия Панчука с просьбой дать мне выходной день за свой счет среди рабочей недели в «в связи со сложившейся ситуацией». Что за ситуация у меня сложилась, я, естественно, написать не могла. Но в просьбе мне редактор все равно отказал. Заведующий отделом Григорий Павлов все добивался, чтобы я объяснила, что же это за «ситуация». Но я не сдавалась. Спустя некоторое время еще раз написала такое же заявление – выбора у меня не было. Вторично редактор, видимо, не решился отказать.

Ведь не я одна обращалась к нему с заявлениями личного характера. И никогда никому не было отказано. Этот день я обязалась отработать в субботу, на дежурстве по номеру в типографии.

Но завотделом Павлов, вероятно получив задание от начальства, все интересовался: зачем мне нужен выходной? Мне ничего не оставалось сделать, как сообщить ему, чтобы он наконец отстал, что я собираюсь в этот день сделать аборт.

Получив выходной, я немедленно выехала в Народичи, в райисполком.

Валентин Семенович Будько, председатель Народичского райисполкома, оказался очень простым и общительным человеком. Обычно у нас люди, занимающие такие должности – руководители советов, партийные секретари, – беспрекословно делают то, что им велят сверху. Возможно, Будько до взрыва на ЧАЭС тоже был таким же функционером. Но катастрофа, которая непосредственно коснулась его самого, семьи, родных и близких, та несправедливость и замалчивание реальностей сделали его другим. Таким, каким я его и застала. Простым и нормальным человеком. Он думал уже не о руководящем кресле. Он думал о людях.

Я рассказала ему о своих походах по живым и «мертвым» селам района. Попросила у него информацию о здоровье людей, об уровнях радиации в районе. Сказала, что хочу помочь, предав все это огласке. Валентин Семенович согласился, заметив, однако, что в район уже наведывалось немало журналистов, все они брали информацию и уезжали с обещанием, что статьи непременно выйдут в газетах. Однако никто и нигде ничего не напечатал. Единственная информация о детях района появилась в газете «Вечерний Киев», в которой начальник управления лечебно-профилактической помощи детям и матерям Министерства здравоохранения УССР Г. И. Разумеев писал: «Дети из Припяти и Чернобыля не пострадали, а вот у определенной категории юных жителей Народичского района была зафиксирована повышенная доза радиоактивного йода на щитовидной железе. Они были вовремя госпитализированы, и сейчас здоровье детей вне опасности». В общем, всё в порядке!

Сев в вездесущий председательский газик, мы прежде всего направились в закрытое село Новое Шарне. По дороге – а это в восьми километрах от райцентра – Валентин Семенович рассказал мне о том страшном дне: «Об аварии в Чернобыле я узнал утром 27 апреля. Нет, не из официального сообщения. В этот день мы устроили с первым секретарем ярмарку в районе. Ну, и утром шли туда. Вдруг видим – колонна машин движется в сторону Полесского Киевской области. Черная „Волга“. „Волга“ остановилась. Вышел Колбасенко (начальник областного автомобильного управления. – А.Я. ) и говорит, что на Чернобыльской АЭС случилась серьезная авария…»

Что за авария и насколько она серьезна, никто не сказал, не сообщил. Поэтому ярмарку в тот роковой день провели в Народичах на славу. Со всех сел района свезли в центр продукцию – сало, мясо, огурцы, помидоры, капусту, молоко, творог, масло, различные овощи, грибы – в общем, все, чем богат был наш полесский стол времен развитого социализма. А между тем, по данным начальника гражданской обороны района И. П. Макаренко, 27 апреля 1986 года в 16.00 в Народичах было зарегистрировано 3 рентгена в час. На следующий день, 28 апреля в 9.00 утра – 0,6 рентгена.

Когда мы проезжали через село Ноздрище, Валентин Семенович показал рукой направо, в конец села: «Вот здесь упало самое грязное радиоактивное пятно во всем районе – 160 кюри на квадратный километр».

Я посмотрела туда, куда показывал Валентин Семенович. Там простирался до самого горизонта великолепный изумрудный луг. Именно он-то и был засыпан цезием-13 7. На лугу беспечно паслись буренки, лениво пощипывая радиоактивную траву. Впереди, метрах в двухстах-трехстах, начиналась колючее ограждение – Новое Шарне. Машина наша остановилась. Правда, перед этим председатель предупредил: может, не стоит выходить. Странно. Я подумала: люди здесь рядом живут, а мне говорят, что не стоит даже выходить. Мы вышли.

Возле ворот, закрытых на увесистый замок, со знаком «Въезд запрещен!» стоит деревянная будка. Через окно видны телефоны, стол, стулья. Из будки вышел милиционер. Я попросила, чтобы он пропустил нас. Ворота открылись, и мы въехали в запретную зону. Унылый осенний сад возле крайней хаты роняет в буйные травы никому не нужные радиоактивные плоды. Ветки согнулись под их немыслимой, кажется, какой-то особой тяжестью. Отгорают возле заколоченных хат последние чернобривцы и хризантемы. Одичавшие, они выросли едва ли не вровень с окнами. На окнах видны кое-где вазоны с засохшими цветами. Во дворе одного из домов развевается на ветру белая тряпка, на тыну висят трехлитровые, омытые дождями и снегами, банки и гладышки. Никому не нужны. «Котов и собак отстреляли в селе на третий день после выселения», – рассеяно сказал председатель.