Чтение онлайн

Село это – памятник. Памятник Чернобылю. Преступный памятник. Дорогой, слишком дорогой ценой пришлось его оплатить жившим в этом селе крестьянам.

А рядом, по эту сторону проволоки, – Ноздрище. Неподалеку недавно построен новый детский сад. Всем приезжим его демонстрируют с гордостью. От детсада до самого радиоактивного луга – рукой подать.

По дороге обратно, в Народичи, председатель рассказывал о том, как выселялись деревни: «Все четыре села я эвакуировал сам. Честно скажу: мне было не по себе от всего того, что я увидел при этом и услышал. Помню, одну бабку закрыли соседи по ее же просьбе в хате. Она ни за что не хотела уезжать. Но мы не могли ее оставить в том аду. Мы ее нашли и забрали с собой. Первое село, которое мы эвакуировали, Долгий Лес. Был ясный, солнечный день. Мы прибыли в село в шесть утра, чтобы успеть, пока селяне выведут скот на пастбища… 27 мая эвакуировали Новое Шарне. Все делали спешно. Мы сами думали и людям говорили, что это – временно, на несколько недель. Мы ходили из хаты в хату, успокаивали людей. Но все были очень взвинченны, нервные. Женщины голосили, покидая свои подворья. Как будто навсегда».

Оказалось, да, навсегда. Навечно. Говорят, кто не пережил этого, тот не поймет. Полещуки с деда-прадеда, столетиями они жили здесь, на берегах чистейших и красивейших рек Украины – Уж, Жерев, Норынь, Руденка. Что ни дом – произведение искусства. Резные наличники снаружи. Тканые ковры да вышитые рушники крестом и гладью – внутри. Тысячелетиями на этой древней земле пахали, сеяли, убирали. Здесь практически не было никакой промышленности. Воздух чист и прозрачен. Леса первозданно красивы и богаты грибами, ягодами, дичью. И все это так бездарно, безответственно и беспредельно уничтожено. Смирится ли с этим когда-нибудь человек?

У себя в кабинете председатель райисполкома, открыв сейф, положил передо мной карту радиационного загрязнения всего района. Почти вся она была, как израненный человек, окрашена в цвет крови. Только кое-где по краям зеленела. На ней не было практически живого места. Я быстро выписала в блокнот уровни радиозагрязнения. На карте сбоку было обозначено: предельно допустимая норма суммарного биологического эквивалента на квадратный километр – 40 кюри, нижний предел – 15. Так вот, как позже выяснилось, в иных местах этот «запредел» доходил до 1200 кюри и более. Я увидела, что новые дома для переселенцев построили в восьми других селах, здесь же, рядом, половина из которых уже была занесена в… число деревень жесткого радиационного контроля. Причем и сам райцентр, возле которого возвели новый поселок Мирный, и село Малые Клещи попали, как оказалось, в эти «черные» списки сразу после аварии. И сразу же, зная об этом, здесь, у разоренных гнезд, начали строить новые коттеджи, бани, дороги, детские сады, водопроводы. Вот уж правда – из огня да в полымя.

Ко времени моего расследования в новое строительство, в основном, в жесткой зоне радиации уже было вложено 105 миллионов рублей. И, похоже, никто не собирался останавливаться. Наоборот, строительство форсировали. Каждый четверг заместитель председателя Житомирского облисполкома Георгий Готовчиц (ныне покойный) проводил в Народичах летучку. Там, за закрытыми дверями, и решалась фактически судьба и жизнь несчастных, обманутых людей. Зачем? Зачем там нужно было строить? Неужели не нашлось в области, в республике, в огромной империи СССР «чистого» места для хватанувших радиации людей, настрадавшихся у стен Чернобыля? Трудно, невозможно найти этому разумное объяснение.

Услышанное тогда в Народичской детской больнице и поликлинике, потрясло еще больше. Свидетельствуют медики. Октябрь 1987 года.

Любовь Голенко, заведующая детским отделением Народичской районной больницы: «Определенную дозу радиоактивного йода мы проглотили точно. По моему мнению, процентов на шестьдесят заболеваний щитовидки увеличилось. Особо тяжелые случаи идут у нас под грифом „Т“ и „Д“. Этих детей взял на себя Киев. Полностью ли безопасна зона для здоровья детей? Этого я не могу сказать. Приезжие специалисты отвечают так: будет видно через три-пять лет».

Леонид Ищенко, главный врач Народичской районной больницы: «Мы не раз обследовали всех детей района. Щитовидка увеличена у 80 процентов детей. А норма из ста процентов – десять. Ранее у нас было с увеличенной железой, ну, 10–15 процентов. Мы связываем это именно с аварией, а ни с чем-либо другим».

Александр Сачко, заведующий Народичской районной поликлиникой: «Меня никто не убедит в том, что со здоровьем наших детей все в порядке, и что если и есть увеличение щитовидки, то это никак не связано с аварией. Не надо делать вид, что все хорошо. Недавно я просмотрел все детские анализы за неделю. В ста восьмидесяти случаях из пятисот – изменения в крови».

«Знает ли об этом руководство в Житомире, Киеве, Министерстве здравоохранения республики?» – спросила я. «Знают, – ответили медики, – к нам приезжает много различных специалистов, берут кровь на анализы, правда, потом не всегда присылают результаты. Нас уверяют, что все мы больны радиофобией, что со здоровьем наших детей все в порядке, не стоит беспокоиться».

Медики вручили мне результаты исследования детей и взрослых района на наличие в организме цезия-137. Две небольшие, но обжигающие сознание справки. Из них следовало, что все пять тысяч детей района облучены радиоактивным йодом-131. Еще сто пятнадцать детей «засекречены» – со степенью риска таких заболеваний щитовидной железы, как различные опухоли, зоб, усиление или понижение ее функции, что может привести к умственной отсталости и другим тяжким последствиям.

С этой убийственной информацией я вернулась в Житомир. На следующий день пошла в областной отдел здравоохранения за объяснениями. Очень долго меня отправляли от одного специалиста к другому. Никто ничего вразумительного сказать не мог. Или, скорее всего, просто не хотел. Вероятно, боялись. Здесь мне стало окончательно ясно, что информация о подлинном состоянии дел в пораженных районах властями засекречена. Сразу и надежно. И хотя удалось поговорить с заведующим сектором охраны детства и материнства обл-здравотдела Виктором Шатило, его слова еще больше убедили меня в этом: «Заболеваний в связи с радиацией не выявлено. Когда мы сравниваем показатели за предыдущие четыре года – роста нет. Дело в том, что увеличение печени объясняется другими дополнительными критериями… Отклонений функций щитовидной железы не обнаружено. Компетентные люди в один голос утверждают, что никаких последствий быть не может».

Вот так. Не обнаружено. Не выявлено. Не оказалось. Не может быть. В общем, здоровью детей ничто не угрожает…

Обо всем увиденном и услышанном я написала статью. Но опубликовать его в своей газете так и не смогла. Вопрос о том, что «ее (то есть меня. – А.Я. ) видели в селах Народичского района», возник на редакционном партийном собрании (кстати, я была в редакции партийной газеты единственным непартийным журналистом). В пожарном порядке в район был отправлен другой корреспондент Владимир Базельчук. Он-то и написал заказной материал о переселенцах, его-то и опубликовали немедленно. Мой коллега ничего лучшего, кроме как укорять этих несчастных людей, не придумал. Лейтмотив огромной, на полполосы статьи был таким: им новые дома построили, а они еще и жалуются!

Я решила срочно ехать в Москву, чтобы пробивать публикацию своей статьи в центральных изданиях. Мне снова пришлось писать заявление редактору с просьбой о том, что мне необходим свободный день. Его я отработаю в субботу. История повторилась: со второй попытки я его получила и тайно выехала в Москву. Там я обошла и обзвонила не менее шести изданий, но ни в одном из них и слышать о Чернобыле не хотели. Наконец в лучшей газете перестроечного времени «Известия» она все же была подготовлена к печати. Но радость моя оказалась преждевременной. Через некоторое время мне позвонили из «Известий» и честно сказали: не выйдет, потому что эта тема засекречена. А на дворе, между прочим, стоял уже январь 1987 года.

Неожиданно, спустя полгода после того, как я послала свою статью в газету «Правда», мне позвонил ее собкор из Киева Семен Одинец, и у нас состоялся такой диалог:

– Меня просил Владимир Губарев передать вам, что ваш материал не выйдет.

– Почему?

– Потому что подобный – другого автора – уже подготовлен к печати.

Но как ежедневно тщательно я ни просматривала «Правду», никакого подобного материала я в ней не обнаружила. Писать абстрактную пьесу о саркофаге оказалось куда как безопаснее, чем рискнуть опубликовать статью на запретную тему. Статью, публикация которой тогда могла бы помочь остановить безумие все новых и новых строек в радиоактивных районах, сохранить выселенным людям здоровье. Кто же ответит за это? Партийный журналист из «Правды» Владимир Губарев, на имя которого я отправила свой многострадальный текст с просьбой о публикации во имя спасения тысяч людей из радиоактивного ада, даже не удостоил меня письменным ответом. Но, может, так сподручнее – через третье лицо, устно, не оставляя никаких письменных свидетельств?