Чтение онлайн

Алекс не ответил, он был увлечен событиями из прошлого Смита… Войдя в дом, Смит не нашел себе отдыха, не мог, как и прежде, находиться в нарочито равнодушном спокойствии, а взгляд его, долго ни на чем не задерживаясь, был проницательным и дерзким. Какое-то время он холодной тенью ходил по дому, затем немедля засобирался куда-то.

— У меня есть срочные дела на ферме, — сказал Смит жене, надевая синюю рабочую куртку и направляясь к выходу. Жена не проронила ни слова в ответ, но посмотрела ему в глаза, и Алекс заметил в них что-то похожее на упрек. Смит молча шагнул за порог.

— Когда я вышел на улицу, — продолжал Смит, — был прекрасный вечер, это была его завершающая часть: солнце еще давало вдоволь света, хотя подошло почти к самому горизонту. Небо отдыхало от птичьих голосов, на смену которым пришло громкое стрекотание насекомых в траве и безудержное торжественное кваканье множества лягушек. Я не замечал этой красоты и не слышал чарующих звуков природы, — казалось, я сходил с ума. Мое воображение плодило картины одну ужасней другой. Это был адский калейдоскоп — видения возникали, рушились, творя следующие. То я видел свои фермы разоренными, то более чем скромное существование своей семьи и самое непоправимое — я видел свое унизительное положение. В смятении я добрался до развилки тропинок, слабо понимая, куда и зачем я иду, одно я знал наверняка: я должен любой ценой спасти свои фермы от вымирания и разорения. Мои ноги сами ступили на тоненькую тропинку, ведущую к старому дому моих родителей. Весь путь, как мне казалось, занял всего несколько мгновений, и я не встретил ни одного прохожего на своем пути. Дом, к которому я так стремился, был странным и необычным. Некогда он жил бурной жизнью — постоянно строился, перестраивался, и судить о каком-то архитектурном ансамбле было весьма затруднительно. В нем соединились черты добротного деревенского дома и старинного замка. Первое, что притягивало взгляд — это серый камень, им был выложен первый этаж дома и колодец в саду. Камень принял на себя немало ветра, дождя и солнца, местами порос мхом и пучками зеленой травы — он был стар, но не утратил своего благородства. Этот же камень давал дому дорожку, густо забитую низкой зеленой травой, и заключавшую дом в кольцо.

Смит, промчавшись через сад, направлялся к широкому каменному крыльцу под чугунным навесом, две боковые стороны которого уходили в землю и представляли старинную замысловатую ковку — сплетение цветов, гроздьев винограда вокруг большого выпукло-вогнутого щита с изображением рыцаря в доспехах и с мечом. Смит почти бежал по каменистой дорожке, споткнулся обо что-то и застыл, как вкопанный, подняв голову вверх.

— Я был поражен. На верхних этажах горел свет! «Кто там, что ему тут надо?» — задавал я себе вопрос, кровь отхлынула с моего лица, неприятный холод крепко засел внутри меня. С этой минуты мной двигали неудержимое любопытство и страх, — продолжал свой рассказ Смит. Лишь мгновение Алекс не сомневался, что на верхних этажах, действительно зажжен свет, но понял — это солнце бросает свои косые лучи на давно не мытые арочные окна, и солнечный свет отражается в них, как в зеркалах, создавая полную иллюзию льющегося изнутри здания света. Что-то мистическое навевала эта старая громадина здания. Возможно, виной всему был старый плющ. Своими корнями он уходил в землю у самого основания дома, а его толстый коричневый ствол подымался до второго этажа и здесь давал множество голых коричневых ветвей, они переплелись между собой, и казалось — дом, как сосуд для вина, стоит в плетеной корзине. Лишь достигнув третьего этажа, плющ мощно выпускал свою темно-зеленую, бурую и красную листву. А, может, это волнующее настроение творили две башни, возвышающиеся по обе стороны дома над дубовыми дверями, увенчанные флюгерами в виде двух рыцарей в доспехах, один прижимал к губам трубу, подняв голову вверх, другой держал обнаженный меч. Флюгеры вращались, скрипя воинственно и мрачно, сея беспокойство, которое вынуждало затаивать дыхание и насторожиться. Алекс видел, как Смит, обнаружив свет на верхних этажах, опрометью бросился к дубовым дверям, которые устало и тяжело вздохнули, открываясь. Смит скрылся за ними, оказавшись в большом пустом зале, вмиг пересек его, подняв тонкую, как пудра, пыль, и вихрем промчался по винтовой лестнице вверх. Достигнув третьего этажа, он остановился тихий и спокойный, как будто не было ни смятения, ни бешеного бега. Дыхание его было ровным, но глаза бегло осматривали все кругом, словно ища кого-то. В столбах света, падающего из окон, танцевала пыль, поднятая не так давно стремительным движением Смита. Не найдя того, что искал, Смит медленно, очень осторожно, почти не дыша, поднялся на площадку, соединяющую между собой две круглые башни. Его встретила тишина, полная спокойствия и умиротворения. Глаза Смита быстро привыкли к мягкому, приятному сумраку, который во многих местах пересекал свет, проникающий через множество щелей в крыше. На чердаке было сухо, пахло пылью, сухой травой, старым деревом и еще чем-то едва уловимым. Две темные маленькие фигурки на жердочке, торчащей из-под навеса крыши, у самой стены, привлекли его внимание. Смит подкрался чуть ближе. Это были птицы — ласточки.

— Меня поразило странное обстоятельство, — продолжал Смит, — птицы были абсолютно неподвижны, хотя расстояние между мной и ими не превышало двух-трех метров. Я бесшумно, в несколько шагов преодолел эти метры и к моему удивлению птицы не шелохнулись — они спали! Я протянул руку к ним и пальцем, очень осторожно дотронулся до хвоста одной из них, птица не проснулась, но чей-то требовательный и испуганный писк заставил меня отдернуть руку. Только сейчас я заметил: по всему периметру крыши, примыкая друг к другу, были гнезда ласточек, а в них — птенцы. Гнезд было очень много, может, сотня… не меньше. Что-то перевернулось во мне, я вдруг предельно ясно осознал, зачем я здесь. Я пришел сюда убивать. Уничтожить переносчиков заразы, искоренить зло в зачатке и не допустить разорения своих ферм. Я еще раз окинул взглядом спящих птиц. «Спите? Да, вы смертельно устали, нося корм своим заразным отпрыскам.

Я уже здесь, я избавлю вас от усталости, от забот». Я пребывал в мрачном предвкушении, мной руководило совсем не человеческое и даже не животное желание убивать, чтобы жить. Я был спокоен и уверен в себе, не обременен сомнениями и знал — то, что я сделаю, будет благом для всех.

Алекс видел лицо Смита, и оно было отвратительно. В сумраке его лицо казалось серым, осунувшимся, с впалыми блестящими глазами, с необъяснимой, истончившей губы и обнажившей зубы улыбкой. Рука Смита медленно тянулась к гнезду. Птенцы отчаянно и громко пищали. Стайка взрослых птиц, почувствовав опасность, взволнованно крича, кружила у самой головы Смита. Он сунул руку в гнездо и вынул ее с тремя почти голыми, желторотыми птенцами. Птенцы в руке Смита были смяты и беспомощны, их головы на тонких шейках с большими ртами, торчали между крепкими пальцами. Их лапки беспорядочно сновали тут же рядом с головами. Птенцы кричали. Сердце Алекса больно сжалось, он почувствовал неудержимое желание преградить путь Смиту: «Нет, я не могу этого видеть!» — мысленно сопротивлялся происходящему Алекс, но он был лишь сторонним наблюдателем… Прошло мгновение, и уже множество взрослых птиц кружили над головой Смита. Их отчаянные крики слились в один громкий клич, зовущий на защиту своих детей. Птицы били Смита крыльями в лицо, пикировали на него, забрасывая пометом. Птенцы же в гнездах сидели тихо, затаились — смертельная опасность заставила их не выдавать себя. Смит держал птенцов в кулаке, с удовольствием разглядывая их, как это обычно делают люди, чувствуя свое физическое превосходство над слабыми и беззащитными. Рука Смита, держащая птенцов, крепко сжалась, не дрогнув, и головы птенцов безжизненно повисли между его пальцев, глаза их угасли, покрывшись белой пеленой, а желтые клювы наполнились кровью. Острая жалость, ужас и отвращение переполняли душу Алекса. А глаза Смита были ясны и чисты, как у сильного хищника во время охоты, в них не было и тени смущения, хотя всего минуту назад они видели содрогания убитых им существ. Алекс не находил оправдания такой жестокости, такого зоологического эгоизма, его душили гадливость и стыд, он боялся, что потеряет самообладание и ударит Смита здесь, в бараке, но нашел в себе силы и не сделал этого.

— Нет, правда, Алекс, — продолжил Смит. — У меня не было абсолютно никакого права решать свои проблемы ценою страданий и смерти живых существ. Жаль, что понял я это поздно, уже здесь, в этом мире. Я творил вокруг себя смерть, став жалкой игрушкой того, кто изобрел ее, изобрел закон возмездия, кто жиреет и разбухает на страданиях живых существ. Я был всего лишь поваром на кровавой кухне демонов! В тот злополучный вечер я убил всех птенцов и был уверен, что спас свои фермы и людей от заразы и был горд этим. Алекс, я знаю, ты добрый, чистый человек, тебе тяжело видеть это, но ты должен узнать все до конца, прошу тебя, не уходи из моей памяти… Надо отдать должное птицам, они отважно защищали своих птенцов, — продолжал Смит. — Птенцы погибали молча, так и не увидев неба, травы, земли, не испытав полета, не спев своей песни и не поставив на крыло уже своих птенцов. Они не понимали, что происходит, затаились и молчали, как этому учили их родители, они сделали все правильно, они просто не могли знать, что есть самый хитрый, самый коварный из всех хищников, от которого не скроешься, которого не обманешь — «венец природы», человек разумный… Нет, правда, Алекс, тогда в жизни образовалась брешь, кто-то погиб и поэтому кто-то не родился, возникла пустота, черная дыра, исчезла гармония. Но в тот момент я ощущал в себе что-то первобытное, дикое, какой-то неудержимый охотничий азарт. Я давил птенцов обеими руками, прямо в гнездах. Я был разгорячен, лицо избито крыльями, голова и плечи в птичьем помете, пуху, сухой траве, но это не остановило меня. Убив всех до последнего, я не в силах был остановиться, шарил по гнездам, ища в них живых птенцов, но всех, кого я ощупал, были безжизненны и холодны. Птицы громко и отчаянно кричали, но неожиданно наступила тишина, просто гробовая тишина, такая, что я услышал свое прерывистое дыхание. Это обстоятельство застало меня врасплох, я судорожно искал причину происходящего и вдруг увидел — все ласточки сидят у гнезд, неподвижно. Они не спали, они в молчании оплакивали свои пустые гнезда. И до меня им уже не было никакого дела, они не боялись меня и не боялись смерти.

Оглядевшись в тишине, я очнулся, стряхнул с себя какую-то муть, почувствовал время и реальный мир. Времени прошло немало… Сумерки сгустились, и солнце готово было упасть за горизонт. «Домой, надо вернуться домой», — подумал я как спросонья. Долго, очень долго я покидал дом, блуждая и ища выхода. Смертельную усталость чувствовал я и невыносимый жар внутри себя, как бывает у тяжелобольного человека, глаза мои блестели и дыхание было прерывистым. Шаткой походкой, цепляясь руками за деревья, я шел к колодцу — утолить жажду, омыть лицо и руки.

Гладь воды в колодце была безупречной, рядом, на камнях, сидел кот — тот самый, который всегда волочился за Элис. Серый кот превосходно слился с серым камнем и сидел неподвижно, как сфинкс, не обращая на меня ни малейшего внимания, глаза его были закрыты, казалось, он дремал. Опираясь обеими руками о камни, я наклонился над колодцем, устало бросив голову на грудь и закрыв глаза, вдыхал прохладную свежесть, шедшую оттуда. Почувствовав некоторое облегчение, я сомкнул ладони лодочкой и наклонился чуть ниже, собираясь зачерпнуть воды и омыть лицо, и невольно взглянул на свое отражение в воде. Но то, что я увидел, заставило меня выпрямиться и оцепенеть. На меня из колодца смотрело совершенно безликое существо… да, Алекс, я увидел себя таким, каким я был здесь, в этом мрачном мире. В воде я видел себя, как в зеркале, но лица там не было совсем, вместо него слабо вырисовывался размытый блин. Тревога подло прокралась в мое сердце, мне стало не по себе: «Что за чертовщина?» — подумал я. И увидел — два зеленых глаза сверкнули в сумраке, это кот открыл глаза и оживился. Признаюсь, я успел забыть о нем и испугался. Кроме всего прочего я недолюбливал его, и меня взбесило его присутствие. Я хрипло заорал: «Брысь! Пошел прочь!» Но кот и не думал уходить. Сверкая зелеными глазами, он с явным интересом рассматривал мое отражение в колодце. В меру удовлетворив свое любопытство, он был явно доволен тем, что увидел там и — я был уверен — он улыбнулся. «Брысь!» — прошептал я. Кот сделал два прыжка в сторону деревьев и исчез. Всей кожей я ощутил присутствие чего-то зловещего, невидимого и непонятного мне. И это нечто своим присутствием заставило меня опустить плечи, сжаться, чувствуя непреодолимый страх и унизительный трепет. В панике, готовый выпрыгнуть из самого себя, я покидал это место. И, если бы не страх, сковавший мое тело, я бы бежал. Шел я, не оборачиваясь и не выбирая пути. Пересекая большую асфальтированную дорогу, я почувствовал зной, накопившийся в ней за жаркий день. Но вдруг мои ноги окунулись в прохладу — я ступил в зеленую поемную луговину. Обогнув остро пахнувший листвой кустарник, я увидел в десятке метров перед собой излучину реки. Было светло, полная луна плыла за узорной листвой старых развесистых ив. Вода в реке играла мириадами серебристых бликов и еле слышно журчала. Швырнув в кусты сплошь усыпанную птичьим пометом куртку, я сбросил на ходу одежду, обувь и вошел в воду по грудь. И, когда мое разгоряченное тело погрузилось в эту прохладную влагу, река встретила меня с такой безгрешной радостью, с такой струящейся нежностью, как будто она давно любила меня и давно ждала. С полчаса тому назад я убивал и разрушал, а река, земля, трава приняли меня, как сына своего возлюбленного. Вода этой маленькой речушки смыла кровь несчастных птенцов с моих рук, омыла мое лицо и голову. И, когда после довольно долгого пребывания в воде, я сел на берегу, то почувствовал, что тело мое так свежо, так омыто, так чисто и сердце мое так блаженно, как будто я родился заново. Во мне не было ни страха, только что преследовавшего меня, ни мучительных вопросов о судьбе моей фермы, ни злобы. В эту минуту, Алекс, я первый раз мимолетно подумал о Господе, как о Господе. Во мне мелькнула едва уловимая мысль — это было не простое купание, а настоящее омовение. Сейчас я точно знаю, что божественная духовность пронизывает и объемлет все — меня, реку, землю, траву… Вселенную. Но тогда я вдруг испугался своих мыслей, побоялся потерять реальность и крепость нервов… быстро оделся и пошел домой.

Следующее утро ничем не отличалось от множества других предыдущих. А на ферме дела шли прекрасно: птицы были здоровыми, корма первосортными, а работники старательными. Но беспокойное ожидание чего-то скверного отравляло и изматывало душу — я потерял равновесие. В этом зыбком состоянии я отправился домой, как всегда пешком, гордая осанка была моей визитной карточкой, и я не изменял ей. Пройдя часть пути, я вышел на открытое место — вершину пологого холма. Сухой жаркий ветер обдувал мне лицо. По обе стороны узкой пыльной тропинки простирались луга, поросшие низкорослым пахучим клевером и пышно цветущими зарослями аптечной ромашки. Навстречу мне шел человек, походка его была шаткой и неуверенной, носки летних туфель вязли, поднимая тонкие струйки пыли, которые тут же подхватывал ветер, закручивая в спирали. Я издалека узнал идущего — это был Питер, он был ужасно пьян. Алекс тоже узнал его. Со вчерашнего дня Питер мало изменился — все тот же мятый костюм, но сегодня он был более мят, а сам Питер — более пьян. Поравнявшись со Смитом, Питер снял шляпу и широко раскрыл руки для объятий. Но Смит к его душевному порыву отнесся более чем прохладно. Не встретив понимания, Питер беззлобно, пьяно и весело махнул рукой и нарочито громко произнес:

— Привет, Смит, ты удивлён моему веселью?

— Я был бы весел, если бы как и ты успел покинуть ферму еще до того, как последняя погибающая от птичьего гриппа курица, отдаст концы. Ты, я вижу, успел — и безгранично счастлив, Питер!

— Да никакого гриппа нет, — глаза Питера смеялись.

— Какова же причина гибели птицы? Эпидемиологи на ферме были?

— Да ну конечно были! — Питер засмеялся.

— Что смешного? Странное у тебя чувство юмора! — Смит не скрывал своего раздражения. — Они установили истину?

— Правда сама вылезла на поверхность! — Питер смеялся в полный голос, его распирало изнутри, он не мог остановиться. — Нет, правда, Смит, истина всегда выходит на поверхность, чего я сегодня имел честь увидеть собственными глазами.

— Перестань ломаться, Питер, скажи определенно — есть вирус гриппа или нет? — почти злобно выпалил Смит.

— Я же сказал — нет никакого вируса и никакого гриппа.

— Это установила комиссия?

— Да! Комиссия дала свой предварительный результат — вирус не обнаружен. Успокойся, Смит, спи спокойно, к тебе на работу я не попрошусь, а вот старому Бобу… если он не поймает ласкового убийцу, наверняка придется покинуть ферму.