Чтение онлайн

Так в молчаливом напряжении молодые люди и сидели на потрёпанных стульях в узком коридоре казённого здания у кабинета под номером сто пятьдесят шесть, пока из него не вышел молоденький дежурный полицейский и не пригласил войти Горохова Олега Владимировича.

Небольшой кабинет, стол у окна с решёткой, несколько стульев и два больших шкафа с кипами бумаг и папок. Терпеливо ожидающий ремонта интерьер выдержан в серо-бежевых тонах. На столе тихо жужжал процессор, за окном шёл дождь. Сидевший за столом полноватый неопределённого возраста мужчина закрыл лежащую перед ним папку, поправил свой клетчатый пиджак и поднял на вошедшего внимательные карие глаза.

– Проходите, садитесь, - пригласил не очень вежливый густой бас.
– Я Куприянов Олег Михайлович, следователь, и вызвал вас в качестве свидетеля для официального допроса по делу об изнасиловании несовершеннолетнего Серебрякова Виктора. Предупреждаю вас, что весь наш разговор будет записан, а всё, что вы скажете, может быть использовано против вас.

Олег занял место на стуле напротив своего тёски. Он ещё ни разу не бывал в подобных заведениях, пока Бог уберегал. Внешне парень старался сохранять хладнокровие и невозмутимость, однако, внутри сердце истерично билось о грудную клетку, а в голове боль безжалостно вгрызалась в мозг.

– Мне нечего вам сказать по этому делу.

– Вот, посмотрите.

Следователь протянул Олегу фотокарточку. Парень принял, взглянул. Да, это тот пацан, пианист, только здесь у него закрыты глаза, вывален язык изо рта, а в шею врезалась бельевая верёвка. От вида смерти сердце замерло, и вдруг стало холодно, очень холодно.

– Бедняжка, - выдохнул Олег, возвращая фотографию.

– Вы очень побледнели, - заметил следователь.
– Вам нехорошо?

– А вам хорошо, когда вы смотрите на убитого ребёнка?

– Плохо. Поэтому я и стараюсь защитить детей от таких подонков, как вы.

Нападение тут же разбудило защитную реакцию. Разум встрепенулся, мозг послал гневный разряд в сердце, приказав ему более не поддаваться на провокацию чувств и немедленно вернуться к нормальной работе. Церемонии закончились, началась война. Нечего нюни распускать, раз наступил момент решающей битвы! Приказ был принят, ритм сердца восстановлен. Теперь сохранять маску невозмутимости стало значительно легче.

– Какая благородная миссия.
– Олег даже позволил себе более расслабленную позу.
– У вас подонкам позволено курить?

– Кури.

– Благодарю.
– Достав из кармана брюк сигареты и зажигалку, Олег закурил.

– Итак, - следователь заглянул в монитор компьютера.
– Горохов Олег Владимирович, двадцать четыре года, родился в Тюмени, имеет специальность повара. Правильно? Почему уехал из своего города?

– Мне там надоело.

– А зачем прибыл именно сюда?

– В тот момент, когда я пришёл на вокзал, ближайший поезд отправлялся именно в этот город.

– И по прибытии сразу занялся проституцией?

– Мне нужны были деньги и героин.

– Ладно.
– Следователь ещё раз внимательно оглядел собеседника, произвёл какой-то короткий мысленный процесс, и начал допрос.
– Как давно ты знаком с Леонидом Поклеевым?

– С июля.

– А когда переехал жить в его квартиру?

– Да со дня знакомства и переехал.

– Почему он именно тебя пригласил к себе?

Олег удивлённо пожал плечами:

– Почём мне знать? Я ему понравился, вот и пригласил.

– И ты вот так сразу пошёл?

– А что? Парень видный, свободный.

– Поклеев тебе говорил, кто он, чем занимается по жизни?

– Нет.

– И ты не спрашивал?

– А зачем? Мне сытно, тепло, так какая разница, откуда у него деньги?

– То есть ты при Поклееве был в роли комнатной собачки?

– Ну, типа того.

– Но всё-таки в компанию свою он тебя ввёл.

– Ну как ввёл... Просто познакомил со всеми.

– И там тоже никто ничего про него не рассказывал?

– Господин следователь, парни собирались, чтоб выпить, покурить, расслабиться... О делах на посиделках не говорят. А мне, повторяю, по фигу, кто, что да как. Главное, чтоб весело было.

– И откуда в доме неиссякаемые запасы наркотиков, тебя тоже не интересовало?

– Нет.

– А может, ты просто боишься, что тебе станут мстить за предательство?

– Вот чтоб этого не бояться, я ни во что и не вмешиваюсь.

– Ладно. Что случилось двадцать первого октября? По какой причине ты поссорился с Поклеевым?

– Какая разница?

– И всё же?

– Обычные семейные разборки.

– Довольно туманное объяснение.

– Потому что нечего объяснять. У меня просто сорвались нервы.

– А может, ссора произошла не в понедельник, не двадцать первого? Почему ты уверен в этой дате?

– Не знаю! У меня была спокойная ленивая жизнь без проблем, я не следил ни за временем, ни за календарём. О том, что это был понедельник и двадцать первое я узнал от вашего инспектора.

– Дело в том, что некоторые из "игроков" не слишком уверены, что тебя с ними не было в тот вечер.

– Что ж, тогда докажите это и засадите меня за решётку. На то вы и следователь.

– Хм. Ладно.

Как ни странно, но чем пристальнее врезался взгляд следователя, тем увереннее чувствовал себя Олег. Может, крепло противостояние, может, успокаивала убеждённость, что никаких доказательств у полиции нет, и следователь ничего, кроме как брызгать слюной презрения, не может.

И единственным, кто по-настоящему переживал в эти минуты, оставался Павел. Он смиренно сидел в коридоре, но на душе у него было неспокойно. За себя он особо не волновался. Уж в крайнем случае, можно защититься тем, что ничего об Олеге и его делах не знал, а солгал в порыве защиты больного одинокого паренька. Конечно, это плохое оправдание при укрытии преступника, но была надежда на то, что безупречная характеристика и праведная жизнь помогут Павлу избежать тюремных оков.

В коридоре раздались шаги. Павел отвлёкся от размышлений и поднял голову, - под конвоем двух охранников шёл высокий молодой человек. Походка тяжёлая, руки заложены за спину, широкие плечи ссутулены, и лишь зелёные глаза бросали на окружающий мир искры бессильной ненависти. Конвой остановился у кабинета, и один из солдат приказал арестанту встать лицом к стене. Павел молча наблюдал за сценой, которую раньше видел только в кино да в криминальных передачах. Арестант угрюмо повернулся к стене. В мятой несвежей одежде, со стянутыми чёрными наручниками запястьями, с жатыми в кулаки пальцами парень напоминал хищного дикого зверя, вынужденного подчиниться поймавшим его охотникам. Вынужденного подчиниться, но отнюдь не сдавшегося.