Чтение онлайн

Внезапно генерал увидел в строю перед собой знакомое лицо. Выхватив узнанного человека взглядом, как железной рукой, он скомандовал:

— Прапорщик Унгерн! Выйти из строя!

Рыжий коренастый прапорщик, сильно хромая, но стараясь печатать шаг, вышел и остановился перед генералом.

— Прапорщик! Вы были со мной в кубанском походе, были со мной в первом крымском десанте. Вы когда-нибудь видели, чтобы Слащов прятался от пуль?

— Никак нет! — чистым и радостным голосом выкрикнул Унгерн.

— Вы когда-нибудь видели, чтобы Слащов бросал своих солдат? Видели, чтобы Слащов отделял себя от армии, занимался интригами и мародерством, когда его солдаты проливали кровь?

— Никак нет! — ответил прапорщик еще громче и еще певучее, чем прежде.

— Так почему же сегодня вы с теми, кто не исполняет моих приказов?

Борис почувствовал, что у него на глазах творится черная магия. Слова Слащова не имели почти никакого смысла, но их интонация, горячий голос, которым они произносились, и само лицо молодого генерала так действовали на солдат и офицеров, что им невозможно было не верить. Ордынцев понял, что сейчас сам он готов делать все, что прикажет ему Слащов. То же самое выразил прапорщик Унгерн:

— Я всегда буду с вами, господин генерал! Нас возмутило предательское поведение старших начальников, ужас отступления и эвакуации…

— Вы солдаты, а не гимназистки! — прогремел Слащов, обращаясь уже ко всему орловскому отряду. — Солдат не может копить обиды! Он защищает Родину, исполняет долг и подчиняется командиру! Крым — последняя пядь русской земли, которую мы защищаем! Если вы верите мне, если вы верны присяге, идите на фронт, на Перекоп! Орлова передайте мне, я отдам его под суд, а сами — на фронт! В рядах орловцев произошло замешательство, и раздался чей-то растерянный голос:

— Господин генерал, Орлов сбежал!

— Вы видите, какого человека хотели поставить над собой? — Слащов говорил, обращаясь к каждому в отряде. Голос его стал мягче и доверительнее, и от этого еще увеличился его магнетизм. — Орлов неудачник, не подвинувшийся за время войны выше капитана, но с самомнением и самолюбием наполеоновским. Я понимаю ваши чувства. Вас предавали многократно, но вы солдаты, и вы должны быть выше этого. Еще раз повторяю: никому из вас не будет предъявлено каких-то обвинений, вы были обмануты Орловым и его присными. Вернитесь в строй, исполняйте долг, защищайте Россию!

Красивый ординарец за спиной Орлова первым молодо и звонко закричал «Ура!» — и весь отряд подхватил за ним.

Слащов оглядел строй, подозвал к себе старших офицеров, отдал распоряжение и вернулся в вагон. Его ждали на фронте.

В Севастополе на Корабельной стороне, на улице Николаевской, в маленьком беленом домике с тремя окнами, выходящими на улицу, собиралось совещание подпольного комитета. Хозяин дома, одноногий сапожник Парфенюк, являлся одновременно участником подполья, считался надежным человеком и пользовался безграничным доверием товарищей. На нынешней явочной квартире собирались впервые. Раньше заседания проходили на Екатерининской в доме у вдовы околоточного Авдотьи Саламатиной. Домишко ее стоял в глубине сада, к тому же одна калитка выходила на Екатерининскую, а другая — в небольшой безымянный переулок, откуда без труда можно было проскочить на совершенно другую улицу, Варваринскую. И хотя сама вдова в силу своего положения бывшей жены околоточного доверия у комитета не вызывала, дом ее располагался очень удобно, так что подпольщики пользовались бы этим местом для встреч и дальше, если бы не случилось досадной неприятности, а именно: в доме напротив по той же Екатерининской улице открылся бордель. Теперь поздним утром скучающие девицы в неглиже выглядывали из окон и задевали прохожих, а также пялились на окна напротив, и, разумеется, от их нахальных глаз не ускользнул бы тот факт, что в домике вдовы собираются раза два в неделю посетители, преимущественно нестарые мужчины. Девицы могли бы заподозрить конкуренцию. А вечером на Екатерининской творился и вовсе форменный кошмар: подъезжали экипажи, слышались крики пьяных офицеров, визг девиц и хлопки шампанского. Словом, тихая Екатерининская улица совершенно перестала подходить для опасного дела, и пришлось срочно менять квартиру, чему вдова Саламатина безмерно огорчилась. Решили перебраться к Парфенюку, который в целях конспирации отправил жену в деревню.

Верхушка членов большевистского подполья состояла из девяти человек.

Необходимо было иметь нечетное число членов, так как решения принимались голосованием.

Собирались поодиночке, петляя и оглядываясь по сторонам, чтобы не привести хвоста. В качестве пароля сапожник выставил в одном из окон горшок жениной пышно цветущей герани. Если герань спокойно розовела на мягком мартовском солнышке — значит, все в порядке и можно заходить.

Пятеро членов комитета были в сборе, дожидались четверых, в том числе председателя товарища Макара. Хозяин на кухне разжигал самовар, хозяйственный Семен Крюков — рабочий из портовых доков, который занимался в основном агитацией, — вынимал из буфета чашки и колол сахар на мелкие кусочки. Двое, что заведовали подпольной типографией — Гольдблат и Якобсон, — держались в сторонке. Гольдблат рассматривал фотографии на стенке в одной общей рамке, а Гришка Якобсон — молодой кудрявый парень в черной сатиновой косоворотке, скорчившись на стуле, читал книжку. Последний присутствующий в комнате — бывший унтер-офицер Иван Салов, он считался руководителем разведывательной работы среди военных, — скучал у окна, изредка посматривая на улицу сквозь щелочку в занавеске.

— Что-то скучно мне! — Салов встал и потянулся с хрустом. — Ты бы, хозяин, водочки, что ли, на стол поставил, а то с ума сойти можно, дожидаючись.

Сапожник буркнул из кухни что-то неодобрительное и неразборчивое.

Остальные никак не отреагировали на слова Салова, только Гриша Якобсон оторвался от книжки и подумал про себя, что таким, как Салов, сумасшествие не грозит, им сходить не с чего. Но вслух ничего не сказал.

Раздались легкие шаги, кто-то потоптался в сенях, и в комнату вошла, разматывая платок, Антонина Шульгина — товарищ Тоня, как звали ее в подполье.

Она держала связь с другими организациями, с Ялтой и Симферополем.

— Здравствуйте всем! — весело проговорила она, блестя голубыми глазами.

Салов оживился, взгляд его подернулся масляной поволокой, он подскочил было к девушке, намереваясь помочь ей снять пальто, но глаза ее при виде Салова мигом потемнели не то от гнева, не то от какого-то нехорошего воспоминания, она твердо отвела его руку и отошла к столу, бросив мимолетный взгляд в осколок зеркальца на комоде, который, как и пышно цветущая герань, говорил о том, что в маленьком домике на Николаевской улице в недалеком прошлом жила женщина, и следы ее пребывания еще не успели исчезнуть. В зеркальце отразились два синих Тониных глаза, чуть вздернутый нос и пухлые розовые губы на чистом лице. Чтобы мужчины не подумали, что Тоня легкомысленная кокетка, она поскорее нахмурила брови и отошла от зеркальца.

Хлопнула дверь так, что домик содрогнулся, и, едва протиснувшись в низкую дверь, вошел человек, обветренное красно-бурое лицо которого и старый бушлат говорили о том, что человек этот имеет отношение к морю.

— Кого ждем? — гаркнул он.

— Товарища Макара и этого, нового… — Салов поморщился, — как его… которого прислали… — Борщевский — назвала Тоня, — Антон Борщевский.

— Что за птица? — пробасил матрос.

— Прислали неделю назад из Симферополя для подпольной работы, — объяснила Тоня. — Ты, товарищ Кипяченко, на прошлом заседании не был, вот и не видел его. Мандат у него от Крымского подпольного комитета, от самого товарища Мокроусова.

— Фу-ты ну-ты! — фыркнул матрос, но заметил, как неодобрительно посмотрел на него пожилой Семен Крюков, рабочий из доков, и замолчал.

Оставшиеся двое подошли одновременно. Пока товарищ Макар неторопливо снимал в сенях свой белый полушубок, Антон Борщевский, достаточно молодой человек, смуглый, с черными длинными волосами, вбежал в комнату и, не здороваясь, напустился на хозяина.

— Вы что — с ума сошли?

— А что? — оторопел тот.

— Что вы сделали с окнами?

— Выставил опознавательный знак в виде цветка, как вы говорили на прошлом заседании.

— А занавески, зачем вы задернули занавески?

— Как зачем? Чтобы не было видно, чем мы занимаемся!

Борщевский сел на стул и сложил руки на груди.

— А вы, простите, по профессии — сапожник?

— Так точно, — отвечал Парфенюк, хоть ему и очень не нравился издевательский тон Борщевского.