Чтение онлайн

— А раньше вы с ним не встречались? — продолжал Борщевский, ничуть не смущаясь. — Все же это как-то… ну, настораживает, что ли… Значит, как только вы упомянули при жене, что хотелось бы найти человека, который имеет связь с артиллерийскими складами, у нее сразу же обнаруживается сочувствующий нашему делу двоюродный брат, который готов помочь… Я правильно излагаю?

— Ну и что здесь такого странного? — вступил матрос Кипяченко. — В городе много сочувствующих коммунистам.

— Тут еще вот какой вопрос, — смущенно как-то заговорил Салов. — Помочь-то он поможет, но вот следует ему за это заплатить… «Колокольчиками» возьмет. Три тысячи рублей.

— Какой же это сочувствующий, ежели он за помощь денег просит? — недовольно высказался рабочий Семен Крюков.

Но Борщевский, услышав про деньги, совершенно успокоился и перестал задавать провокационные вопросы Салову. Зато товарищ Макар, до этого молчаливо куривший, пошевелился и откашлялся, чем привлек к себе общее внимание.

— Положение, товарищи, очень серьезное. Оружие нам нужно, как воздух. И при таком раскладе мы не можем отмахнуться от предложения товарища Салова. А что деньги для этого нужны, то и в Крымском крайкоме это понимают. Не зря они посылали нам деньги вместе с документами. — Он сделал паузу и в наступившей тишине поглядел на Антона Борщевского. Тот беспокойно задвигался, привстал было с места, но сел, твердо глядя в глаза Макару.

— Товарищ Борщевский, повтори вот тут для ранее отсутствовавших, как случилось, что деньги, которые тебе дал крайком, пропали.

— Повторяю еще раз, — вздохнул Борщевский. — Мы выехали из Екатеринослава.

Там сейчас Крымский краевой партийный комитет размещается…

— А ты сам-то, товарищ, давно в партии состоишь? — подозрительным голосом поинтересовался товарищ Макар.

— Я, товарищи, раньше состоял в партии левых эсеров, но убедился, что их соглашательская политика отдаляет скорейшую победу пролетариата над капиталом, поэтому порвал с эсеровской партией. Так что я с восемнадцатого года в партии большевиков.

— Понятно, — протянул матрос.

— Значит, выехали мы из Екатеринослава. Я и еще двое товарищей — Голубев и Слободяник. Красноармейцы довезли нас до перешейка, дальше мы должны были пробираться пешком через линию фронта. Бумаги были у Голубева, деньги у Слободяника. Я запомнил наизусть адреса явочных квартир в Симферополе, Севастополе и Ялте, а также инструкции для подпольного комитета.

Мы долго шли ночью, разрезали колючую проволоку, после по тому, что осветительные ракеты стали рваться позади нас, мы поняли, что фронт остался позади. Чтобы не привлекать внимания в прифронтовой полосе, мы трое решили разделиться и встретиться в Симферополе, потому что документы, которыми нас снабдили в Екатеринославе, в прифронтовой полосе были недействительны. Однако когда я с большим трудом добрался до Симферополя, то никаких следов своих товарищей там не нашел. Явочная квартира, чей адрес мне дали в Екатеринославе, показалась мне ненадежной — слишком людно было вокруг, толклись какие-то подозрительные личности. По дороге туда у меня проверили документы и даже обыскали, но ничего не нашли.

— А как же мандат за подписью товарища Мокроусова? — поинтересовался матрос.

Борщевский расстегнул пиджак и вытащил откуда-то из подкладки маленькую прямоугольную тряпочку, на которой неразборчиво, но, несомненно, типографским способом было напечатано, что предъявитель сего является представителем Крымского краевого комитета партии, обладает всеми полномочиями и так далее, а внизу стояла подпись тов. Мокроусова.

— Она была зашита в подкладку и не шуршала при обыске. Далее я отправился на вторую, запасную квартиру, там нашел товарищей, предупредил их, но поздно, потому что первую явочную квартиру в тот же день разгромили.

— Угу, — проговорил товарищ Макар, и непонятно было, одобряет он все услышанное или осуждает. — Стало быть, товарищи, деньги для того, чтобы достать оружие, придется добывать самим.

— Разберемся! — крякнул матрос.

— Пора расходиться, товарищи, скоро комендантский час.

Все задвигали стульями, поднимаясь.

— Товарищ Тоня, я тебя провожу! — подскочил Салов к Антонине.

— Я с дядей Семеном пойду, — отшатнулась она и обожгла его взглядом синих глаз.

— А я, товарищи, — обратился Борщевский к типографским, — хотел бы взглянуть, как у вас дело обстоит в типографии. Вы не против?

Гольдблат молча пожал плечами, что означало согласие.

Оставшись втроем, потому что сапожник немедленно удалился на кухню, Макар, матрос и Салов сели в кружок за стол и долго беседовали вполголоса, сдвинувшись голова к голове.

— Значит, как договорились, завтра и сделаем, — подвел итоги Макар.

— Что-то мне этот Борщевский не нравится, нет у меня к нему доверия, — пожаловался Кипяченко.

— Много спрашивает, во все суется, — с готовностью согласился Салов.

Товарищ Макар разговора на эту тему не поддержал, но в глазах его снова возникло то непонятное выражение. Товарищ Макар твердо знал, чего он хочет, но в некоторые свои планы он никого не посвящал.

Тоня с Семеном Крюковым шли молча. Семен глядел себе под ноги и думал о чем-то важном, потому что иногда вздыхал тяжело. К вечеру подморозило, растаявшие днем от южного мартовского солнца лужи затянуло ледком, Тоня поскользнулась и засмеялась, уцепившись за куртку Крюкова. Он посмотрел на нее ласково и взял под руку.

— Давай уж пойдем с тобой, как буржуи, под ручку, а то лоб расшибешь.

Они пошли, не торопясь, вдыхая свежий холодный воздух.

— Что это ты, дочка, как я примечаю, от Ивана Салова шарахаешься? — спокойно спросил Крюков.

— Так… — отвернулась Тоня.

— Ну, раз это дело личное, то я вмешиваться не буду, — смутился Крюков.

— Да нет у меня с ним никаких личных дел! — вспыхнула Тоня. — Просто… нехороший он человек, вот что! Смотрит всегда так нагло, рукам волю норовит дать…

— Эка беда, что смотрит! — рассмеялся Семен. — Ты вот у нас какая раскрасавица уродилась, отчего ж на тебя мужику и не поглядеть! А Салов — мужчина молодой, в самом соку…

— Да, а раз подкараулил меня, а сам пьяный был. Да как давай приставать! Все в полюбовницы к себе звал. Я, конечно, за себя постоять могу, да только противно очень, не по-товарищески… Он сегодня вон Борщевскому сказал, что Леля — это жена его, а мне тогда про Лельку эту такого наговорил. И шалава-то она подзаборная, и бросит-то он ее сразу же, если я соглашусь… Нешто можно такое про жену-то говорить?