ЧЕРНОLOVE
Шрифт:
Слегка оскорбленный Шлиповский остался стоять на месте, внутри грудной клетки испытывая состояние, как будто на него вылили двадцать пять литров холодной ртути. И хотя никогда в жизни никто не выливал на него даже трех граммов ртути, он ярко испытал нечто подобно безобразное…
«…какая редкая озлобленная сука с острой сексуальной недостаточностью…, ничего, теперь я точно напишу ее лицо по памяти, настоящая ведьма с красным галстуком и без метлы…, ядерная психопатка…, сколько интересной работы у меня впереди… Такому поведению есть только одна причина – она, наверное, родилась в високосный год 29 февраля, не иначе…, Пушкин ей в голову и инсулин в ногу… Прощаю я тебя, дура, не узревшая свой шанс судьбы…, не познавшая истину моего порыва подлинного Творца!»
Знаменитый остров Джарылгач был залит Солнцем до самых краёв. Ни деревца, ни навеса, ни зонтика…, ни кустика, ни доброй души с уже поставленной палаткой. Просто пустыня с красивой косой, уходящей в море с кучками засохших водорослей и вездесущими морскими блохами, постоянно скачущими по своим делам. Пляж был везде, где были пионеры разных лагерей… Пионервожатые старались организовать посменное купание, но это для проформы, для зачета, для кем-то придуманного порядка… Вода: +27, воздух: + 44. Какое, к чертовой матери, посменное купание?
Вскоре воспитатели и вожатые дико разомлели от жары и, лежа на собственных полотенцах и покрывалах, накрыв головы газетами и шляпами, отправились в страну «Дрема». Вокруг стоял дикий ор и веселье. Худые и толстые пионЭры, рвали море на части и очень сожалели, что рядом нет ни одного захудалого дельфина, чтобы набить ему бутылочную морду, но дельфина заменили вездесущие медузы, которых никто не жалел, не любил и рвал на медузные части.
Художник Шлиповский, как свободный человек свободного общества, как умный человек, который давно состоялся как личность…, как рунический практик большого мира…, расположился в пяти метрах от Зинаиды и продолжал изучать объект своего внимания. Его в этой женщине интересовало не просто всё, а всё и еще больше. Ему было необходимо проникнуть в образ модели будущего шедевра.
Старшая пионервожатая достала из сумки какое-то изношенное покрывало и постелила его на песок. При этом из сумки незаметно выпал оранжевый кошелек в цветочек. Сделав глупое выражение лица, она расстегнула кофту, сняла черную юбку и осталась в трусиках и лифчике какого-то темно- василькового цвета в беленький цветочек похожий на ландыш или уродливый эдельвейс. Шлиповский хмыкнул от удовольствия и улыбнулся. Быстро расстегнув босоножки она поставила их рядом на песок. Из сумки она достала белоснежную панаму и одела на голову. Шлиповский улыбнулся еще раз.
Совсем неподалеку веселый отряд Вики Каптилович мутузил море, орал и бросался друг в друга несчастными медузами и водорослями. Морские купания пионеров с воображением только набирали обороты. Вика стояла по пояс в море, громко делая замечания двум отъявленным хулиганам, которые с усердием топили друг друга в соленой воде… Рядом с Викой находился очень волосатый тренер команды пловцов в черных плавках с четкой надписью «Спартак». У него было лицо старого лисьего афериста с ясными целями и преданными глазами. Он был спортивен, надежен, мужественен и визуально очень хорош собой…
Наконец-то Зинаида встала с покрывала и медленно пошла не по воде, а к воде. Она шла не торопясь, аккуратной поступью индийской танцовщицы на сверкающих углях, шагая…, как по замороженным сливкам…, покачивая бедрами и строго поглядывая по сторонам… Её пятки были чисты, как пятачок у молочного поросенка. Шлиповский внимательно замер, сравнивая её с закрытой на ржавый засов книгой. Его индивидуальное- вычурное художественное видение собирало сотни информативных осколков для создания будущей необычной картины. Её голая фигура без дурацкой черной юбки и белой блузы имела удачно подчеркнутую индивидуальность особенно в районе задницы. Несомненно, что-то притягивало взгляд Шлиповского к этой женщине, но он еще не до конца мог сформулировать свои неожиданные ощущения на тонком уровне восприятия. Несомненно, – это был внутренний всплеск после долгих попыток поиска чего-то совсем необычного. В тот момент он осознал один важный факт, что нашел самую лучшую модель для будущего полотна, в котором он сможет воплотить женскую недосказанность в сплошной закрытости и агрессивном одиночестве. От осознания удачи он стал счастлив, потому что умел это делать и культивировал собственное счастье всю свою жизнь. Редкий был тип!
Скри – Пач
Она обожала его пальцы на ногах и купалась в этом обожании. Пальцы были длинные, словно высеченные из мрамора древним греческим скульптором Праксителем, и заботливо ухоженные её руками… Каждую неделю она выбривала волосы на каждом его пальце, стригла ногти и пилила пилочкой, придавая его генетическому совершенству еще большую геометричность, красоту и гармонию. Эти частые процедуры стали ее хобби, обязательным ритуалом и нежно-желанной задачей по обслуживанию его «божественного» тела. Когда она занималась его пальцами у нее во рту собиралась слюна…, та самая, дающая первый сигнал понимания своих тайных мыслей, невротических вспышек и внутренних эмоционально-сладких ударов. Ника усердно пилила его пятки какой-то розовой каменной щеткой, купленной на гастролях в Токио в каком-то умопомрачительном магазине, где в свете неоновых труб, под тягучую музыку японских буддистов, продавалось уйма всяких мелочей для ухода за человеческими ногами и ногтями. Это была Япония – удивительная планета другого измерения, как результат совершенно самостоятельного мышления в изоляции от чужих советов, идиот-измов и мутной глупости…
В просторной гримерке пахло травой, канифолью, йодом, немного горячим оловом, всеми забытой молью, постоянно вялыми цветами и старым совиным гнездом. За свежеокрашенной дверью доносились какие-то глупые шумы чужих каблуков, нервные шарканья балериновых пуант, девичьи визги, обрывки команд, грубые слова рабочих сцены (уровня – цеховой мат) и хруст картофельных чипсов в чьих-то ртах. Но Нику это не трогало ни за уши, ни за лопатки, ни за бледно-розовые кончики грудей. Весь её ум трансформировался в заботу о пальцах его ног…, потому что он был подлинный гений, а стерильная чистота его ног – была одним из факторов его вдохновения перед выступлениями.
Его стопы лежали на нейтральной бархатной подушке, закрытой белоснежным полотенцем с непонятной надписью на румыно-молдавском языке с изображением какой-то старой деньги… Ника открыла новую бутылочку 70% – го спирта и нежно вскрыла новенький пакет ваты. Каждый его палец она протирала влажной ваткой, заглядывая в самые закрытые промежутки кожи и часто, исподтишка, бросала взгляд на его лицо. Его пальцы были похожи на клавиши гениального клавесина… Только нажми…, – и польется гениальная тишина…
«… я обожаю его ноги…, в нем все прекрасно…, даже вязанный шарф и мочки ушей…» – размышляла она, задержав дыхание.
Запрокинув голову на спинку кресла, он курил странную сигарету в розовой бумаге без фильтра и улыбался от ощущений электронной щекотки в районе ступни. Он смешно подергивал ногой, как избалованный ребенок и хмыкал носом, как спящий пудель. Ника взяла серебристый пульт и включила новенький серебристый «Panasonic». В гримерку полились нежные звуки «Июльского утра» Урия Гип и воздух мгновенно изменился на лучшее…, тягучее и кем-то бессмертное повествование вечного поиска любви.
– Небесные звезды…, я лечу по струнам и проводам…, – тихо-торжественно произнес он, махнул длинными волосами, ещё больше расширил уголки рта и затянулся красивой розовой сигаретой.
Дым был пахучий, таёжно-травяной, с каким-то привкусом независимого здоровья, забирающий любое беспокойство в страну покоя, наслаждения и уничтожения чужой важности и помешательства.
– Костя, ты все так же остановился у мамы…? – очень робко спросила Ника, тщательно протирая его безупречный мизинец на правой ноге.