ЧЕРНОLOVE
Шрифт:
Он медлил с ответом, как всегда…, потому что ему нравилось оттягивать ответы и ощущать музыку чужого умственного беспокойства и нетерпимого ожидания…
– Моя мама – святая женщина! Как сказал великий французский певец: «Цени, что ты можешь спрятаться за спиной мамы, потому что потом тебя ждут только сквозняки…!» А моя бывшая жена – помощник сатаны с хвостом в коричневой кочегарке…
– А почему в коричневой…? – спросила Ника и сразу пожалела о том, что спросила.
– Не для твоих мозгов понимать почему кочегарка коричневая, не для твоих мозгов…, ибо сферичное понимание данного факта дает информативное поле только для тех, кто умеет правильно задавать вопросы и не ждать ответы на уровне симбиоза двенадцати измерений. А если говорить откровенно и с твоего вопроса приподнять вуаль кофейного цвета, то тебя интересует образ моей жизни и любые варианты выскочить за меня замуж. Или говори прямо и честно или не говори со мной вовсе… Отвечу сразу двести пятьдесят, триста пятнадцать тысяч, семьдесят восемь миллионов, тринадцатый раз – НЕТ!
Женился – допустил ошибку…, а за ошибки всегда надо платить! За три года своей предыдущей глупой женитьбы я нажрался вашей женской «добродетели» пилорамных пилильщиков по самую верхнюю крышку своего расколотого и распиленного пополам черепа. Она выпивала не только мою кровь и деньги, но и лимфу с остатками желудочного сока, постоянно желала вкусную жратву, много глупой вызывающей одежды и обуви, бесконечное веселье, крики восторга со стороны мужиков и лобковые танцы с фрикциями для вставаний чужих членов во время глазных созерцаний. Эта сука приходила ко мне в постель греть холодные ноги, а я в это время спал…, она всегда меня жестоко будила и это забавляло её. Она хвасталась своим ведьмам- подругам, что этим меня изводила. Настоящее насекомое…, подобие черной яичной скорлупы на ядерном полигоне…
– Но я же не такая…, я же совсем другая, Боже…, я же тебя люблю и буду служить тебе до конца моих…
– После всевышнего наказания тем фальшивым браком, – быстро перебил ее Константин, – во мне осталась ненависть, как пошлое зефирное эхо моей жизни, как молочный шоколад последней в мире коровы, как облитый водой электрический трансформатор, как пустое внутриутробное эхо без пятимесячного младенца. Я сильно пострадал и долго, очень долго, приходил в себя от совсем не осколочных ран, от её скотского безразличия, от вычурного притворства и постоянных скрипучих претензий. Когда ненависть приходит на смену любым решениям – нужно понимать и осознавать предшествующие обстоятельства. Но я понимаю, что ненависть никогда не строила города, не писала музыку и не варила бульон будущих событий, поэтому после развода я стал повседневно -опустошенный, как новенький гроб на витрине магазина гробов, как брошенное гнездо оранжевой птицы у Цин Бай Ши, как приторные запахи воскресного крематория, как сгнивший каспийский корабль в песках Казахстана, как брошенная паутина в день рождения очень голодного паука без гостей и подарков. Ты – моя тень? Не спрашивай и не намекай мне больше об этом…, мать твою…, не спрашивай меня о женитьбе на тебе…, дорогая Ника! Это невозможный абсурд твоей мечты и лишние слезы в ручеёк будущих страданий… Любишь? Люби меня молча! Протирай мои ноги спиртом и не мешай мне быть самим собой в этом сгнившем мире…
Он медленно затянулся уже короткой сигаретой.
– Можешь в любое время меня бросить и умчаться на чужих скользких лыжах в вычурное проявление Фата Морганы. Мне будет трудно одному, но я не повешусь в консерваторском туалете на басовой струне от рояля, я вешаться не умею, потому что у меня нет опыта…, и я не захочу этого делать даже после большого алкогольного банкета в мою честь…
Эхом внутреннего мира она услышала долгожданное слово, где он назвал её «дорогая» …, и этого было достаточно на уровне самоудовлетворения собственного жирного Эго. Внезапно ей показалось, что миллиметр кожи у его большого пальца на правой ноге был преувеличен по всем канонам геометрии и даже по святым спиралям Фибоначчи. Ника взяла немецкие ножнички «Золинген» и аккуратно отрезала омертвевшую кожу. Он не дернулся, а она сталась довольна. Роскошная гримерка запахла спиртовой чистотой, тщательной заботой о ближнем и желанием дофамина удовольствий. Где-то за форточкой бурчали голуби, трещали крыльями, царапали подоконник и целовались совсем не чувственными клювами, а Ника фанатично протирала пальцы его ног и пускала слюну во внутреннем пространстве личного рта. Именно эти пальцы и эти ноги через пятнадцать минут будут стоять на самой элитой сцене страны, и их хозяин будет извлекать умопомрачительные скрипичные звуки для всех ушей в зале. Ника знала, что служит гениальному телу гениальных навыков и сознания. Она знала, что она чистит и моет пальцы не человека, а фантастического уникального явления, совершенно случайно оказавшегося среди тупого и давно бездарного мира.
В её голове поползла лента хаотичных мыслей:
«… он мой подлинный волшебник Гудвин, как новая версия старой сказки…, дожил до всемирной славы и триумфа…, на его пальцы, обработанные спиртом, никогда не садятся мухи, кружевные полеты которых он понимает лучше меня…, он курит – он кормит внешних и внутренних паразитов… Тех паразитов, кто продает ему это зелье и позволяет соглашаться с трещинами в сознании. Он тоже родом из теплой жидкости маминого живота, поэтому он так ненавидит холодные дожди. Он оттуда и ниоткуда больше…, и его гениальность неоспорима от чувствительности особого ДНК. Он даже страдает уникальным синдромом Стендаля, падая в любом музее при виде картин. Мой любимый редкий друг, на миллионы один, потому и редчайший…, и я ему служу, как секс-рабыня аукционной чистоты…, я его рабыня…, потому что он одинок, как Антон Павлович Чехов в своей в семье… Он моя обожаемая константа до конца моих дней…»
– Ника, у меня болят волосы – не волосы, а луковицы волос, которые проросли сквозь череп и вросли в мозг вместо нейронов. Ника, они шевелят музыку моих душ. Мои волосы говорят со мной языком нот…
– О…, я понимаю тебя, как никто в этом мире… У тебя много душ…
– Нет…, не много…, всего лишь девятнадцать…, только девятнадцать… Где-то там, кто-то алилуйничает и ватиканит. Это там, где ничего личного, потому что ничего общего… А кто-то мимикрирует в сознании оркестрового коллектива. Ты пойми, что простое действие в нужное время делает больше, чем масса усилий в непредназначенный час…
– Вы где- то в небесах личных рассуждений Маэстро?
– Я на Фак-строте и в небесах рассуждений одновременно… Остановилось моё время в «inter mundos», то есть – между мирами…
Спиртовые пары ублажали кожу его ног. Он курил и выбрасывал вкусный дым в лоно гримерки. Ника старалась наверняка обезопасить его голые ноги от внешних микроскопических врагов и протирала каждый миллиметр длинного пальца Мортона. Он очередной раз затянулся странной сигаретой и выпустил вкусный дым в сторону большого зеркала. Она понимала, что это прекрасно. Рядом стоял красивый тазик с теплой водой, шампунем и черными иероглифами на боку. Японский тазик ожидал его ноги, а Ника готовила мохнатую белоснежную перчатку с хрустящими пупырышками для омовения.
– Что ты играешь сегодня, Константин? – спросила Ника и взглянула ему в глаза.
– Что я играю? Хм…, рассказать словами моё новое произведение? Ты шутишь? Это нужно слушать… Но, в двух словах я могу тебе поведать, что именно открыло мне дверь в написание нового шедевра. Это посвящение видимой мне стороне смерти, её мудрости и непредсказуемости, это Смерть под огромными парусами у нас над головой, которые люди привыкли называть – «облака». Ты читала Жюльетту Бенцони?
– Нет…
– И даже не слышала никогда. Не удивительно…, точно так же ведут себя миллионы ничего не читающих с душами, спящими летаргическим сном до самой Смерти. Бенцони описала одну семейку Жируа в средневековой Франции, у которой было восемь сыновей…
Константин медленно и глубоко затянулся остатком розовой сигареты и положил её в пепельницу, как в гроб. Последний дымок, медленно извиваясь под давлением воздуха, быстро растворился в никуда. Костя как-то странно повернул голову набок и продолжил:
– Какие страшные судьбы были у этих парней, когда они выросли…, я описывать не буду, ибо это кровавый путь дремучего тупого средневековья, где алчность и порок всегда преобладали над логикой и созиданием. И везде наблюдался один и тот же закономерный алгоритм – Смерть в молодом возрасте. Но после прочтения её книги меня осенила неожиданная догадка о существовании некой закономерности прихода смерти, не только как привычного процесса окончания жизни, а и как наказания со смыслом… В своих размышлениях я двигался от секунды уже прошлого в секунду будущего, совсем не задерживаясь на секунду настоящего… У меня в голове возник какой-то сумасшедший ужас, я был один на мрачном чердаке, схватил скрипку и стал воспроизводить то, что творилось в моей голове. Вся моя ничтожная игра была подобна торжественной речи бактерии на суде плоти… Ты понимаешь, о чем я говорю?
Ника старалась дышать тихо и слушала его с «открытым ртом». Она подбирала ответ, чтобы показаться в его глазах правдивой и не очень дурой.
– Говори правду!
– Я…, не очень…, я стараюсь, но не очень…
– Молодец…, я не люблю ложь, но я обожаю последствия лжи…, потому что лжи без последствий не бывает.
– А ты ноты успел записать? – тихо спросила Ника.
– Ха-ха-ха-ха-ха, – громко рассмеялся Константин, – мне незачем записывать, я все помню и могу записать в любое время, но у меня нет времени, чтобы тратить время на трату времени… Как пел личный пересмешник короля Лира –«…тот, кто время убивает – будет временем убит!» Понятно?
– Да…, да…!
В дверь гримерки громко постучались. Константин не шелохнулся.
– Константин Александрович, через пять минут ваш выход! – раздался голос с нотами раболепия и уважения.
Ника подошла к двери, приоткрыла и увидела толстую рыжую женщину с большими золотыми серьгами в ушах и прической, напоминающей груду вымытых макарон. Рыжая дружелюбно улыбалась и стала переминаться с ноги на ногу.
– Он сейчас идет…! – гордо произнесла Ника и тихо закрыла дверную щель.