«Черные кабинеты» История российской перлюстрации. XVIII - начало XX века
Шрифт:
Большое внимание, особенно в первые годы правления Николая I, уделялось переписке офицеров русской армии. В частности, 1 апреля 1826 года начальник штаба 1-й армии барон Толь отправил И.И. Дибичу четыре копии писем, шедших через киевскую почту. Среди них было письмо подполковнику Л.В. Дубельту (будущему управляющему III Отделением и начальнику штаба Корпуса жандармов) и письмо его жене А.Н. Дубельт от ее сестры 1321 . Генерал В.В. Левашов от имени управляющего Главным штабом сообщал главнокомандующему 2-й армией 1 марта 1829 года:
1321
РГВИА. Ф. 36. Оп. 4. Д. 74. Л. 6.
Государь император… повелеть соизволил препроводить к Вашему сиятельству три выписки из писем: <…> от Войнич-Сеножецкого к поручику Сабурову, <…> от Петра Мельгунова к Е. Мельгунову, <…> от Владимира Обручева [В.А. Обручев – в 1828 году дежурный генерал 2-й армии] к князю Н.Г. Щербатову [генерал-майор], чтобы кроме Вас никому известны не были… Первая из сих выписок – единственно к сведению Вашему, вторая – для сведения и соображения; третью Государь… изволил видеть с неудовольствием и повелел сообщить… что Его Величеству весьма бы желательно было, если бы Вы не обнаруживая источника,… нашли возможность прекратить сообщения столь неприличные и вредные для службы о состоянии армии и вообще о положении и ходе дел, лицам вовсе посторонним ее управлению 1322 .
1322
Там же. Ф. 846. Оп. 16. Т. 1. Д. 4707. Л. 1–1 об.
Внимание перлюстраторов и императора привлекали письма не только людей известных, но и просто рассуждающих на какие-то общественные темы, или излагающих различные слухи, или отзывающихся без должного почтения о сильных мира сего. В таких случаях резолюции императора имели несколько вариантов: «действительно ли писал такой-то», «непременно узнать об упоминаемом», «обратить особенное внимание», «иметь под наблюдением», «взять в осторожное наблюдение образ мыслей», «насколько это справедливо», «на рассмотрение». Иногда государь просто приказывал переслать выписку цесаревичу Константину Павловичу, фельдмаршалу И.Ф. Паскевичу, тому или другому должностному лицу.
Например, 27 мая 1826 года начальник Главного штаба И.И. Дибич сообщил рижскому военному и псковскому, лифляндскому, эстляндскому и курляндскому генерал-губернатору маркизу Ф.О. Паулуччи выписки из двух писем графа Н.П. Палена и желание государя иметь его под наблюдением. В ответ 8 июня Паулуччи напомнил, что еще в 1822 году подавал записку Александру I о положении в Италии, обращая внимание на некоторых российских подданных, проживавших там, и в том числе на Палена. В результате получил тогда указание учредить над Паленом по возвращении «неприметный надзор», но ничего предосудительного не было замечено. Тем не менее генерал-губернатор обещал иметь графа Палена «под особым моим наблюдением» 1323 .
1323
Там же. Ф. 36. Оп. 4. Д. 250. Л. 1–6 об.
Значительное внимание уделялось письмам учащихся молодых людей. В конце февраля 1826 года было скопировано письмо воспитанника Московского университетского пансиона Егора Морозова корнету Лубенского гусарского полка А.А. Куцынскому в Могилев. Юноша писал:
Какие сказать тебе новости? <…> Александра [I] провезли через Москву благополучно, т. е. не было никакого бунта, хотя и говорили, что непременно будет. <…> Что касается до печальной процессии, то она изъявляла более радость, чем печаль. Лошади в черных мантиях лягались, а ведущие их во все горло хохотали. Господа сенаторы, встречаясь со знакомыми,… все разговаривали о картах и о еде. Даже генералы хохотали и были нагреты спирту [так в тексте]. <…> Адъютанты их, как угорелые, скакали из одного конца улицы в другую без всякого дела. Словом это была более комедия, нежели трагедия. <…> [В.В.] Орлов-Денисов [генерал-адъютант, сопровождал гроб с телом Алексндра I из Таганрога в Петербург] было побранился с нашим [Д.П.] Голицыным [военный генерал-губернатор Москвы] за то, что последний сказал ему, что его власть в рассуждении распоряжения простирается только до заставы… Однако помирились. Сколько отсюда притащили в Петербург, то это ужас – почти половину Москвы. <…> Теперь мы ожидаем новых сочинений Пушкина, Цыгане и трагедию «Борис Годунов» – обе эти пьесы уже в печати. Сколько прольется патетических слез на прах Александра! Сколько вздохов лицемерных исторглись из сердец русских! <…> Он отторг название Великого и признательное отечество нарекло его благословенным. Сколько появилось портретов усопшего монарха с такими надписями! Теперь в моде кольцо черное, на котором надписано: наш ангел на небесах. Эти слова взяты из письма Елизаветы Алексеевны [супруга Александра I] к Марии Федоровне [мать Александра I], где она говорит о смерти Александра… У меня это письмо было на трех языках. Я недавно видел кольцо черное, на котором написано: Наш ангел на небеси, а если придавить пружинку, то отскочит и увидите слова: а дьявол на земли. <…> В мае будет коронация; не будешь ли ты на ней? Приезжай, любезный, очень меня обрадуешь.
Через несколько дней было перлюстрировано письмо учителя Московского университетского пансиона А. Гаврилова отцу Егора Морозова И.Г. Морозову в село Насачево Звенигородского уезда Киевской губернии. Классный наставник сообщал, что Егор на днях переводится в шестой класс, что учится он хорошо, кроме математики, и особенно успевает по литературе. Естественно, оба письма были доложены императору, который усмотрел в письме воспитанника «дурной дух» и «сколь непозволительны сообщаемые им… известия». И.И. Дибич направил обе выписки Д.В. Голицыну, сообщив, что «Его Величеству угодно, чтобы… на молодого Морозова, так и на учителя его Гаврилова, и вообще на учащих и на учащихся в Московском университетском пансионе обратили особенное… внимание». Особо было указано узнать о кольце с пружиною. «Дурные мысли» юноши подтверждала и перлюстрация его письма отцу от 9 марта 1826 года. Благодаря за письмо и присылку 100 руб., сын писал: «Стоит выхлопотать мне камер-юнкерство. Это достоинство получается ни за что. Иметь при Дворе одну тетушку, вот только и надобно» 1324 .
1324
РГВИА. Ф. 36. Оп. 4. Д. 592. Л. 1–4.
В октябре 1832 года была представлена выписка из письма шестнадцатилетнего воспитанника Института путей сообщения графа Сергея Оболенского отцу С.П. Оболенскому в Москву. Юноша писал, что «в выборе друзей… успехов много не имел, ибо до сих пор нашел только одного: польского графа [Александра] Гауке. Этот молодой человек <…> год пред сим он носил оружие против нас в конной артиллерии [участие в восстании 1830–1831 годов]». Более всего Сергею нравилась в Александре «любовь к своему Отечеству, но выдержанность в обращении с русскими». По собранным справкам оказалось, что в Институте путей сообщения учатся трое братьев Оболенских: Сергей, Петр и Андрей. Александр Гауке был принят 31 августа 1832 года по просьбе дяди, генерала И.И. Гауке, состоящего в свите его величества.
Военный министр А.И. Чернышев направил директору института П.П. Базену представление, что по дошедшим до государя сведениям «о несовершенно благонадежном образе мыслей… Александра Гауке» его величество предлагает обратить на него «самое неприметное, но внимательное наблюдение» и «чтобы в столь же осторожное наблюдение взят был образ мыслей… трех братьев князей Оболенских, в особенности же Сергея Оболенского, который, сколько известно, почитает в Александре Гауке лучшего своего приятеля и восхваляет некоторые его суждения» 1325 .
1325
Там же. Оп. 10. Д. 175. Л. 3–5 об.
В 1826–1827 годах перлюстрировались письма поручика лейб-гвардии Литовского полка Н.А. Обручева из Варшавы. В ноябре 1827 года императору была представлена выписка из его письма старшему брату, генерал-майору и начальнику штаба 2-го пехотного корпуса Владимиру Афанасьевичу Обручеву. Молодой офицер с позиций официального патриотизма делился мыслями о внешней политике России. Он, в частности, писал:
Воскресивши Польшу [речь идет об образовании Царства Польского в составе Российской империи в мае 1815 года] мы приобрели только одну выгоду… мы восстановили Царство и теперь Варшава есть средоточие для всех поляков; Литва, Волынь, Галиция, все это будет стремиться к обретению прав, существующих в Царстве Польском. <…> Мы собрали Литовский корпус [Литовский отдельный корпус существовал в 1817–1831 годах], где офицеры и солдаты поляки… вострили меч, который рано или поздно обнажится на Россию. А вражда поляков к русским не примирится; они… не умеют ценить благодеяния России.
Далее Николай Обручев предлагал «разорвать Польшу на клочки, завладеть Стамбулом, держать всегда в изнеможении Грецию. Вот первый путь к благоденствию России, это рычаг Архимеда, которым Петр [I] повернул бы всю Вселенную». По воле государя И.И. Дибич отправил выписку цесаревичу Константину Павловичу в Варшаве.
Что именно не понравилось высшей власти в данном случае, понятно из сообщения Константина от 22 декабря. Великий князь указывал, что поскольку письмо «заключало в себе политические рассуждения», то он вызвал Владимира Обручева к себе и, не объявляя о переписке, сказал, что к нему доходят «неприличные суждения его о политических делах». Далее цесаревич объявил: «Обязанность ваша заниматься службой, а не мешаться в политические дела и рассуждать об них». В заключение следовало резюме, что «сей офицер во всех отношениях отличнейший как по службе, так и по поведению, и я остаюсь в полной уверенности, что он с сего времени подобною неприличною перепиской заниматься уже больше не будет» 1326 .
1326
РГВИА. Ф. 36. Оп. 4. Д. 48. Л. 1–3; Д. 549. Л. 1 – 5. Обручев В.А. (1793–1866). Обручев Н.А. (1802–1837) умер в звании полковника, командира Самогитского гренадерского полка. Его сын Н.Н. Обручев (1830–1904) был начальником Генерального штаба в 1881–1897 годах.
В конце ноября 1838 года была сделана выписка из письма Федорова из Ярославля некоему А.И. Комарову в Москву. Чиновник писал приятелю:
…расскажу, что думаю – я не верю больше ни во вдохновение [М.П.] Погодина, ни в диалектические хитрости [И.И.] Давыдова и [С.П.] Шевырева, ни в мертвое подобострастие [А.В.] Никитенко перед авторитетом [Ф.-К.] Савиньи – о прочих уже не говорю; я одно только уважаю – скептицизм [М.Т.] Каченовского. Что совершается вокруг нас, я не понимаю; не разгадать или глупость или гнусность; благородства я еще не видывал – ума глубокого не сыскать.