Чтение онлайн

Как бы там ни было, Эйвери размягчил в теплой воде кусок мыла и постоянно носил его в кармане. Мыло оставляло следы, и Эйвери скрепя сердце уверял себя, что мыло — это не грязь. Мыло — противоположность грязи, воплощение чистоты, и потому он должен, обязан и сможет потерпеть его склизкие следы. Что он будет делать после того, как ему удастся получить отпечаток ключа, Эйвери не очень представлял. Сначала нужно преодолеть этот мост — а на другом берегу, глядишь, найдется еще что-нибудь полезное.

Эйвери присматривался к стенам. Сами стены были каменными, но промежутки между блоками — просто гипсовыми. Против беглеца работало время — его было мало, и свет — его как раз хватало. В самой камере было темно из-за загородки на окне, но в половине седьмого утра включалась электрическая лампа, горевшая до половины одиннадцатого вечера. В одиннадцать Эйвери начал скрести рукояткой зубной щетки стену под своей койкой. Через три часа на гипсовой поверхности возникло лишь едва заметное углубление, зато щетка заметно заострилась. Эйвери решил пока повременить со стеной, но щетку на всякий случай спрятал под подушку: пока ты в тюрьме, никогда не знаешь, что может пригодиться.

Две ночи спустя Эйвери при помощи зубной щетки оторвал загородку от окна. Известка между прутьями оказалась мягче, чем на стенах, и к рассвету он расчистил два дюйма у основания одного из прутьев. Конечно, это могли заметить из любой камеры — если бы только на всех остальных окнах не красовались в угоду доктору Ливеру такие же загородки. За два года никто ни разу не попытался их приподнять, и у Эйвери имелись все основания полагать, что и не попытается.

Эйвери не строил далеко идущих планов. Он понимал, что разочарование будет пропорционально разнице между ожидаемым и действительным. Он не любил надеяться, не любил даже само слово «надежда» — было в нем что-то от раболепного заискивания перед судьбой. Он предпочитал слово «вариант». И поскольку желание вырваться на свободу жгло его все сильнее, он готов был рассмотреть все возможные варианты.

Эйвери завел привычку, подобно обычной тюремной швали, облокачиваться на решетку напротив двери и обозревать окрестности. Шваль, впрочем, при этом еще и курила — Эйвери нет.

Отвратительная привычка. Эйвери с содроганием смотрел на их желтые пальцы. Наверняка и после туалета не моют рук.

Эйвери пожалел, что подумал об этом. Желчь поднялась к горлу. Если даже от мысли о собственной нечистоте его передергивало, то физиологические процессы посторонних вызывали у него тошноту с немедленным рвотным позывом — так было недолго и до беды.

Он сделал глубокий вдох и сфокусировал взгляд на ближайшем соседе. Им оказался Син Эллис, тот самый, что ни разу не получил фото своей страстной женушки.

Эйвери взглянул на пальцы Эллиса, нашел их младенчески розовыми и — преимущественно чтобы унять тошноту — кивнул, приподняв брови в знак приветствия.

— Порядок, — ответил Эллис, тем самым дав понять, что либо он новичок в Лонгмуре и еще не знает о преступлениях Эйвери, либо достаточно циничен для того, чтобы его это не заботило. Эйвери надеялся, что сосед все-таки новичок. Его порядком утомило вечное презрение безмозглых мелких уголовников. Дружба этих подонков ему была не нужна, но даже теперь, по прошествии восемнадцати лет, он не мог взять в толк, за что же некоторые убийцы удостаиваются уважения в тюрьме, если ему в таковом отказано? Ему казалось, что его лишают чего-то ему причитающегося, — как минимум в свете того, что он совершил.

Эллис наверняка был новеньким в отделении особого содержания. Эйвери лениво подумал, что же такого натворил Эллис, чтобы сюда попасть, — впрочем, он знал, что рано или поздно такая информация просачивается, как бы стукач или педофил ни старался ее скрыть.

— Сигарету? — предложил Эйвери.

— Не, спасибо. Не курю.

Эйвери быстро оглядел Эллиса. Высокий, крепко сбитый, с приплющенным по-гангстерски носом и внимательными карими глазами, опушенными неестественно длинными ресницами. Эйвери не знал, что это были последние глаза, которые видели в своей жизни двое банковских служащих. Впрочем, его бы это и не волновало. Он знал лишь то, что первая за несколько лет попытка заговорить с товарищем по несчастью увенчалась успехом.

— Дурацкая привычка. Сам держу их, только чтоб было что предложить.

Эйвери и на самом деле купил полпачки «Бенсона» у Энди Ральфа как раз для такого случая.

В других обстоятельствах Эйвери охотно завершил бы беседу. Он не нуждался ни в компании, ни в разговорах. Но теперь у него была цель, и он должен приложить усилия для ее достижения.

Это и впрямь было усилие. Казалось, впервые в жизни Эйвери напрягал свой мозг с целью изобрести фразу, годную для начала разговора. Чтобы она не казалась подозрительной. Чтобы она не выглядела странной. В конце концов Арнольд Эйвери — ошибка природы, серийный убийца, аутсайдер, не соблюдавший никаких правил, кроме им самим установленных, — поднял лицо к грязным световым люкам, едва пропускающим дневной свет, и выдавил:

— Кошмарная погода.

Эллис изогнул бровь, не зная даже, как отреагировать на подобное заявление.

— Для тех, кто снаружи. — Эйвери натужно улыбнулся.

По счастью, Эллис это проглотил — он фыркнул в ответ:

— Повезло нам, что мы здесь.

Эйвери еще немножко поулыбался, давая Эллису понять, что оценил шутку. Ну и дебил.

Эллис был новеньким. Он мог знать, что делать с отпечатком ключа. Мог и не знать. Но ведь мог и знать…

— Арнольд, — протянул он руку, точно адвокат на конференции.

— Син, — ответил Эллис.

Рука Эйвери почти утонула в огромной лапище. Ощущение ему не понравилось — Эйвери не любил чувствовать себя слабее. Но он заставил себя снова улыбнуться.

— Еда здесь дрянная, — сказал Эллис, предоставляя Эйвери новую информацию.

Информация заключалась в том, что Эллис пробыл здесь недолго (и именно потому заговорил с Эйвери) и вообще не так давно в тюрьме, потому что иначе он знал бы, что еда в тюрьмах дрянная всегда. Сам Эйвери перестал мысленно жаловаться на тюремное питание уже очень давно, и ему казалось странным, что для кого-то это знание — новое, не въевшееся в само их существо, как способность дышать или сексуальные предпочтения.

— Дрянная, одно слово, — согласился Эйвери, довольный тем, что Эллис поддержал разговор. — В магазине можно купить кое-что, если деньги есть.

В магазине продавали печенье, шоколад и фрукты по таким ценам, что за целый день работы можно было купить разве что перезрелый банан, и то если повезет.

— У меня есть, — сказал Эллис. — Жена присылает.

Он полез в задний карман, достал обернутую в пластик фотографию и предъявил ее с гордостью, явно ожидая, что Эйвери восхитится его выбором.

Эйвери изучил миссис Эллис, взирающую с безвкусного, но явно дорогого ворсистого дивана. Бледная кожа, миндалевидные глаза. Тридцать с небольшим. Лет двадцать пять назад она бы его весьма впечатлила.

Он услышал, как приближается Финлей. Эти шаркающие шаги, этот равнодушный звон ключей.

— А что это у нас тут такое? — вопросил тюремщик в своей издевательски приятельской манере.

— Это жена Сина, мистер Финлей.

— Дайте и мне глянуть. — Финлей, не дожидаясь разрешения, выхватил снимок из пальцев Эйвери и уставился на модель, наполнявшую теперь все его самые смелые фантазии.