Чтение онлайн

Мурат вместо ответа продолжил лизаться с дружком. Тахир понаблюдал, надеясь, что маскарад для него играют ребята. Но те уже шарили друг у друга в штанах.

— Я по турбазе пройдусь, — буркнул Тахир, — закройтесь.

Еще хватало света, чтобы пройтись к березовой рощице, к белым одноэтажным коттеджам, в которых он жил пацаном. Много лет, много июлей (секция выезжала всегда в июле) подряд. Запустение и разруха: облезла краска, сгнили доски обшивки, выбиты стекла; валяются прямо на траве вышвырнутые из комнат матрасы. Пара коттеджей обгорела, чернеют угольными остатками.

В эту осень дикая малина вольготно разрослась, заглушила траву, укрыла утоптанные дорожки, длинные белесые стебли неохотно пропускали Тахира, осыпая его водой с пожухлых листьев. Он сорвал в ладонь несколько ягод, закинул в рот — ягоды были водянистые и безвкусные.

Зашел в крайний корпус над обрывистым берегом речки, здесь они и жили пацанами в первый заезд. Тогда еще был боксером Сашка, Рашидка, младший брат, тоже на халяву прокатился. Парень постарше после отбоя рассказывал жуткие истории о Черном Альпинисте, Тянь-Шаньской Деве с серебряными глазами, чья любовь делает тебя прозрачным и холодным. Они спорили, кто-то давал трешь, если найдется смельчак сбегать к дальней ели на склоне, через речку, где его поджидает Черный Альпинист.

Тахир не побежал, другой кто-то сбегал, — а на крыше с бабой на матрасе лежал тренер Дмитрич. Зашел позже в палатку и дал поджопник смельчаку, — оказалось, тот слукавил, засел за кустом на середине тропы — из окон его видно не было.

Он спустился по крутой тропке к речке; скорее, это были журчащие родники, невидимые под оледенелой травой и огромной, как лопухи, крапивой. Нагнулся и сорвал стебель крапивы, она не жгла руки. Бывало, стрекался весь, старшие любили закидывать салажат в самые заросли. А теперь ничего не чувствует почему-то. Тахир обиделся. Вдруг подумал, что на ужин ждет тушенка, почему бы супчика полезного не соорудить. Сорвал побеги помоложе, засунул за пазуху, к теплой деревянной кобуре «стечкина».

Черного Альпиниста не боялся. Тахир был уверен, что это его вечер, его памяти и покоя, по праву. Побрел мимо трехэтажного, из бревен, элитного туристического корпуса. В нем и жили они с Мариной. Он не хотел уже ничего вспоминать. Но паскудная, злобная память разматывала путаные клубки в его мозгу, и выплыли картинки, разговоры, его переживания.

Тахир вздрогнул и остановился — в двух метрах над ним заскрипел мегафон радиосвязи.

— Дор-рогие отдыхающие, перехожу на прием, — раздался громкий пьяный голос Мурата, — выд-даю концерт для до-рогих гостей из Москвы!

Снова скрежет, шуршание, бормотанье — «мать вашу, поставить нечего…», затем заиграла музыка.

Тахира перекосило: играл «Аквариум», эту группу дома, в Москве, непрерывно слушала Марина. Типа: «Марина мне сказала, что меня ей мало. Что она устала, она охренела, сожгла свой мозг и выжгла тело…» Но хоть не этот альбом Мурату попался.

Над почерневшей от холода, воды и сумерек долиной, выше, к белеющим верхам гор, к серым скалам неслись фразы:

А ведь ему нравилась песня. А вторая, прозвучавшая следом, вообще попала в точку, в его ожиданье, его надежду, его воспоминанья…

— Спасибо, — пробурчал Тахир репродуктору, пошел дальше, точно зная, какие песни последуют. И угадал — зашелся криком «Чингиз-хан».

Пошел ко второй полноводной речке. Здесь, на берегу его тащил на плечах Сашка с пика Пионера. А когда-то, уйдя из секции бокса, Сашка сильно завидовал Тахиру, уехавшему в горы. И решил отправиться путешествовать сам, в одиночку — с Алма-Атинского озера до турбазы «Алма-Тау». Это сто с лишним километров, но пацана расстояния не смущали. Прихвастнуть хотелось. И заблудился, неделю шлялся промеж хребтов, озер, скал, лугов. Пища быстро кончилась, тогда он сперва возненавидел горы, а потом проникся трепетом к ним. Так Тахиру потом рассказывал. Что, когда стал молить горы спасти его, попались заросли черной рябины, пожевал, затем кусты смородины с высохшими ягодами, — он набрал пол-рюкзака и брел дальше. И, ночуя в пещере, наткнулся на мумие. Огромные потеки на стене, слитки в пуд весом, от старого, почти черного, до совсем свежих желто-коричневых наростов. Он слепил лепешки из ягод с мумие, чтобы не так горько, и пошел, уже сильный, худой, воспрявший духом. И через пару дней с вершины увидел серое пятно смога над Алма-Атой. Кричал, плакал, молился на той вершинке. После этого целиком ушел в горные дела и приключения. Здесь, на турбазе, у Сашки был тайник с мумие, еще спасительным. Тайник находился у той речки, под грудой камней. Никто, кроме Тахира, о нем не знал.

Он нашел эту груду валунов, отвалил самый большой. Прутиком поковырял в норе, проверяя на наличие змей и прочей пакости. Засунул руку и вытащил пакет из брезента, обмотанный целлофаном. От нескольких килограммов зелья остались крохи — несколько бурых комков. Рассмотрел комочек — на краях остались следы зубов. Кто-то, какая-то сволочь жрала его и Сашки мумие прямо здесь. Он ссыпал остатки себе в карман, пакет прятать не стал, бросил. По камням перепрыгнул обратно через прозрачно-черную стремнину. На снежных обшлагах берега у самой воды чернели подмокшие отпечатки ног. Босых ног. Крупные следы.

Тахира зазнобило, огляделся — темень уже, ничего не разглядеть, лишь колеблющиеся тени вокруг, каждая смертельно похожа на притаившегося маньяка. Выдержал секунду, легко обнажив из кобуры «стечкина». Отдышался и послушал шорохи. Пошел скорым шагом к замурованной домине.

Солдаты не спешили его впускать, он кричал, немного опасаясь, что на шум приманит врага. Матерился, а сверху несся хохот. Наконец сбросили клубок лестницы. Запутавшись, размоталась лишь до половины, пришлось ему карабкаться по грубой кладке, цепляться за небольшие выступы. Ухватился за веревки, на руках подтянулся, полез — ввалился в комнату. И сразу дал по морде Мурату.

— Что, нормально впустить не мог? — спросил зло.

— Да пошел ты, — объяснился Мурат: он и напарник были мертвецки пьяны.

Своего горючего у них быть не могло. Тахир прошел к своему рюкзаку, пошарил внутри — парни выпили его спирт, литровую флягу.

— Ты не дергайся, — предупредил из угла вялым голоском Гена. — Видишь, завшивели мы тут. А у тебя с собой должно быть. Раз не предложил за встречу и новую разлуку, сами решили взять.

Гена сидел на корточках у раскаленной железной печурки. В печке трещали еловые дрова, потрескивая угольками на бетонный пол. Гена был в изжеванных трусах, держал под рукой укороченный «калашников». Его одежда сушилась, испуская едкий пар, на коленцах дымохода, вылезшего в дырку потолочную.

— Ладно, замяли, — кивнул Тахир, — мне хоть оставили?

— На столе, — Мурат подал кружку.

Тахир проглотил спирт, поморщился — развести поленились.

Мурат, хоть и косился на него, потирая морду, скоро отошел, успокоился. Скинул одежду, повесив рядом с Генкиной, лег ничком на топчан и захрапел. Над голым волосатым задом кружились мухи. Гена уютно грелся у печки, посматривая на Тахира.

— Эй, паря, с утра уходишь? — спросил вдруг.

— Пойду, — кивнул Тахир. — Поможете на перевал груз закинуть?