Чтение онлайн

Командовал сержант-контрактник, четверо солдат носили тела, двое стояли в кузове самосвала, принимали их и укладывали рядами. Роль же Маши как сандружинницы сводилась к тому, чтобы быть начеку и при необходимости оказывать первую помощь — своим. Окажись на «площадке» чудом уцелевший, она не смогла бы сделать для него ничего. Вряд ли они даже довезли бы его до убежища, медпункт которого и так был переполнен.

Маше повезло, и ей не пришлось вступать в ненужный конфликт со своей совестью. Никто ей не встретился. К исходу десятого дня там было некого спасать, ведь все, кто мог уйти — ушли, а кто не мог — отправились в лучший мир. Работа осталась только для «похоронщиков».

Не все могли выдержать этот ад. Один бывший ракетчик, не сорви она с него противогаз, захлебнулся бы рвотными массами. Другой, увидев то, что Бог не должен дозволять человеку видеть, прошёл ещё десять метров и сполз по стене — свалился в глубокий обморок, так что его пришлось отправить обратно прямо во время операции. Говорили, что после этого он попросил перевести его на любую работу под землёй и начал заикаться так, что трудно было разобрать хоть слово.

Ещё рассказывали, что после работы в похоронной команде какой-то сержант стал седым как старик, но Маша считала это выдумками. Из того, что она помнила о строении человеческого волоса, никак не следовало, что тот может потерять весь пигмент за пару минут или даже за час. Для этого он должен как минимум выпасть, а на его месте вырасти из луковицы новый. Если бы это было так просто, то она сама давно ходила бы с волосами цвета снега.

Но в основном обходилось без эксцессов. Слабонервных среди «гарнизона» почти не оказалось, да и те за эти дни огрубели душой почище, чем санитары морга. За воскресенье одна их группа совершила три полных рейса. Пунктом назначения была ближайшая стройка, где имелся котлован под фундамент подходящих размеров, чтобы стать временным захоронением. Там бортовой «КамАЗ», превращённый в ладью Харона, подъезжал вплотную к братской могиле, борт откидывался, и бойцы начинали сбрасывать содержимое кузова в глубокую яму. И так раз за разом.

Последний рейс выдался самым тяжёлым. На повороте тяжёлую машину занесло на мокром от радиоактивного ливня асфальте, и она застряла в глубокой выбоине. Пятнадцать человек долго толкали её, стоя в луже, а из-под колёс им в лицо летели холодные брызги и комья глины. По уши в грязи, продрогшие и промокшие до костей в своём ОЗК, третий час не снимавшие противогазов, с утра во рту маковой росинки не имевшие, они чувствовали себя не героями, а самыми жалкими идиотами на свете.

Даже сознание важности выполняемой работы не помогало, потому что его не было и на горизонте. Только страшная усталость и отупение каторжников. А ведь все вызвались добровольцами. Кто-то сетовал, мол, было бы проще, будь у них самосвал. Уж лучше побольше тротила, чтоб сразу отправить покойников на небеса. И никто не увидел в его словах ничего кощунственного.

Чернышёва помнила каждый из этих маршрутов. Она сидела в кабине и слышала, как в кузове бьются друг о друга окоченевшие «пассажиры». Её состояние тогда было таким, что она не могла найти в себе хоть каплю сочувствия к ним. Мёртвых жалеть глупо, думала она. Они отмучились. Живых пожалейте. У них ещё всё впереди.

И всё же звено свою работу выполнило, а следом приехал и самосвал, свалив в яму пять тонн гравия. Предполагалось, что эта мера будет временной, и после прибытия помощи жертв катастрофы ждёт эксгумация и нормальные похороны. Тогда ещё некоторые идеалисты в это верили.

Вскоре снег, начавший низвергаться с небес, сделал за «похоронщиков» всю их работу. Тогда и сами звенья упразднили. Помощь из центра так и не приходила, и обитатели подземелья предоставили самим себе тех, кто остался наверху — и мёртвых, и живых.

Слава богу, это осталось в прошлом. Настал момент, когда у всех сработал какой-то защитный механизм психики, заставивший живых относиться к мёртвым как к другим неодушевлённым предметам — например, кирпичам или камням.

Сегодня начиналось всё хорошо, и две трети пути были пройдены как по маслу. Только ветер стал крепчать, да то и дело пропадала связь с поверхностным постом убежища. Впрочем, это было скорее нормой, чем происшествием. Затем в километре от места назначения они налетели на нечто. С трудом разглядев в темноте причину аварии, Чернышёва не смогла подавить смешка. По ним плакала книга Гиннеса! Самое странное ДТП в истории автомобилестроения — столкновение с почерневшей эмалированной ванной. Смех застрял у неё в горле, когда на дне она разглядела ссохшиеся обугленные кости.

Да, здесь не было ничего забавного. Целая секция панельного дома рухнула в этом месте на дорогу, став ещё одним напоминанием о том, насколько непрочно всё, сделанное людьми. За ванной тянулись переплетения труб, поодаль вросли в землю гармошки батарей — всё, что не могло сгореть. А чёрные потеки на стенах могли быть остатками дотла сгоревшей мебели, бытовой техники… и их хозяев.

Большего они разглядеть не могли. Сразу после удара вокруг стало темнее в два раза. Несмотря на мизерную скорость, толчок был ощутимым, и результатом аварии помимо пары ушибов и ссадин стала разбитая фара. Серый кисель сомкнулся вокруг маленького освещённого мирка ещё плотнее, грозя проглотить его без остатка.

Водителю пришлось перейти на черепашью скорость, благо до цели оставалось рукой подать. Ещё издалека они заметили контуры главного корпуса больницы среди зубчатых гребней развалин. Наверно, у каждого отлегло от сердца. Не зря ехали!

Но их ждало горькое разочарование. Здание оказалось внутри пустым. Над пепелищем словно декорация возвышалась единственная стена, покрытая с внутренней стороны густой копотью. От остальных трёх осталось только кирпичное крошево, которое теперь полностью ушло под чёрный снег.

Теперь эта стена стояла как костяк скелета, чудом удержавшегося на ногах. Ловить здесь было нечего. Можно было лишь поразмышлять — в качестве разминки для ума, — как такое могло произойти. Ведь запаса прочности больницы хватило, чтобы выдержать ударную волну.

Само по себе световое излучение на таком расстоянии от эпицентра не могло привести к таким разрушениям. Слишком далеко. Оно вызвало бы обычный пожар, но не превратило бы здание в пепел. Не угрожал тому и «огненный шторм». Плотность застройки тут, да и во всём районе, была не настолько велика, чтобы вызвать к жизни страшный эффект сплошного городского пожара. Поэтому те немногие здания, которые не рухнули под ударом спрессованного воздуха, как правило, пережили и огонь.

Жёсткий лимит времени не позволял им предаваться размышлениям. Но командир и так всё понял, когда разглядел среди обломков обгоревшие строительные леса, отброшенные на порядочное расстояние от корпуса. Рядом валялась и разломанная малярная люлька.

Всё было ясно как божий день. Ремонт. А где ремонт — там лаки, краски, баллоны с пропаном… Вспышка сработала как бикфордов шнур, воспламенив всё, что могло гореть. Остальное сделала хорошая тяга и старые деревянные перекрытия.

Их не наказали бы, вернись они в убежище с пустыми руками. Форс-мажор, что поделаешь. Но каждый или почти каждый из них каким-то седьмым чувством понимал, что это не вариант. Поэтому звено уже готово было двигаться вслепую, разыскивая в темноте всё, что хоть сколько-нибудь похоже на аптеку или поликлинику, когда Маша вспомнила, что неподалёку имелся небольшой аптечный склад, с которого они в своё время получали какие-то лекарства.

Ухватившись за эту ниточку, они проехали ещё метров двести и остановились рядом с раздавленной коробкой автобусной остановки. Оргстекло оказалось прочнее, чем железобетон. Оно оплавилось, но сохранило форму хотя бы местами, чего нельзя было сказать о здании напротив. Сейчас Маша смогла разглядеть там только высокое крыльцо магазина сотовых телефонов, занимавшего противоположное крыло. Это было всё, что уцелело от старой «хрущёвки», ровесницы самого города учёных. Теперь она осела аккуратной стопкой плит, будто неведомые рабочие разобрали её в один миг, решив, что семидесятилетняя старушка отслужила своё.