Чтение онлайн

Прямо посреди комнаты огромная круглая кровать-лежбище. Чёрные шелковые простыни и покрывала. Как шикарно смотрелась бы на них белокурая Полина, тонкая, как угорь, вёрткая, как ящерица. Не то что эта крашеная кобыла Викочка, обременённая годами и телесами. Нет, решено! Если к лету Виктория не перепишет на него недвижимость, будет другая «победительница».

А Виктория Викторовна, тяжело поднявшись после беспокойной ночи (легко ли выслушивать про разные дурацкие смерти, утешать котёночка да ещё и улестить подарочками, на которые нужно изыскать средства?!), переместила своё оплывшее тело на пуфик перед трюмо. Сказать честно, глядеть на себя не хотелось. Хотелось только снять с шеи фарфорового гуся заветный перстень и надеть. Уж он-то поймёт и утешит. Придаст сил, подбодрит. Безмолвно подскажет, как быть дальше. Нет, Виктория, конечно, не чудовище. Ей жалко и старуху Аллу, и тетёху Катеньку. Но кто же мог предположить, что они окажутся такими дурами? Одна умерла со страха. Хотя как можно было испугаться Бореньку, такого милого мальчика? У второй сосуд какой-то лопнул в лёгких. Но зачем же так пугать других — неужели нельзя умереть пристойно? Вон Боренька вернулся сам не свой. От ужаса даже машину запачкал. Теперь новую брать надо. И костюмчик новый. Конечно, машинку с костюмчиком можно и отчистить, так что и пятнышка не останется. Но ведь Боренька тоже прав — память свою не вычистишь. Как сядешь в машину или наденешь костюм, покойницы мерещиться станут. А Боренька такой тонко чувствующий! Вон у него какие реснички, как у девочки, — длинные, густые, чёрные. И как дрожали вчера — у Виктории просто комок к горлу подступил. Она вообще была неравнодушна ко всему в Бореньке, но реснички казались ей чем-то совершенно волшебным. Ну вот к чему парню такое сокровище? Это бы девочке — такие густые и длинные, чёрные как смоль. Виктория даже подобрала как-то ресничку с подушки и теперь носит её в косметичке в крошечном целлофановом пакетике. Так ей кажется, что Боренька всегда с ней.

И вот, пожалуйста, обладатель таких красот оказался вовсе не хлипкой девочкой, а выдержал такие нагрузки! Старуху отвёз в подмосковный лес, забросал сучьями, припорошил снегом. До весны не найдут. А кто знает, что весной-то будет? Может, если всё пойдет, как обещает Ал-Наг, Викочка с Боренькой весной на курортик уедут. Обоим тогда будет не стыдно при людях раздеваться. Боренька вон какой пригожий. А уж Викочка вообще красавицей станет.

Да, молодец Боренька! Если бы Виктория сама увидела Аллочку мёртвой или Катеньку в луже крови, у неё точно бы сердце не выдержало. А Боренька выдержал. Только и сказал: «Ради тебя, Викочка!» Конечно, может, и соврал. Но всё равно приятно. Ну как не побаловать мальчика?

Виктория вздохнула. Придётся снова влезать в кредит. На костюмчик-то хватит, но вот на «ягуар» придётся занять. Но ничего, банк даст. У неё в банке есть свои люди. А потом как-нибудь перекрутится. Главное, чтобы этот кошмар не отразился на Бореньке. Вот что значит молодость! Никакие бури юному сердцу нипочём. Или… Виктория медленно поглядела на свой мистический перстень — или, может, у Бореньки просто нет сердца?..

Странные мысли! Виктория поднесла перстень к глазам. То ли она стала хуже видеть (боже, ещё один признак старости!), то ли с кольцом что-то не так. О да! Кончик хвоста Уроборуса выпал из пасти. Ещё вчера змей держал его зубами, хотя и не слишком уверенно. Но сегодня не справился — выронил. Это же плохой знак, как говорила прабабушка.

Действительно, плохой. И хуже всего, что Виктория никак не придумает, что предпринять. Как заполучить аграф. А что, если?..

Она даже подскочила от возбуждения. План был неплох. И главное — прост. А это самое ценное. И пока Боренька плещется в ванной, смывая следы вчерашних треволнений, Виктория приступит к осуществлению новой задумки.

— Ириночка!

Слава богу, мама…

— Ма-ма…

Прохладная рука — на раскалённую голову.

— Как ты, доченька?

Мама Светлина никогда не называла Рину так. Всегда — только по имени. И от Рины требовала, чтобы та звала её Ветой. И безо всякой мамы. Что же случилось, чтобы Вета ощутила себя матерью, а Рину — дочкой? У Веты же нервы стальные — она и по горам лазает, и с парашютом прыгает, и на байдарках сплавляется.

Рина разлепила глаза. Голова трещит. Не болит, а именно трещит. И ещё гудит. Внутри головы гудит что-то. И видится странное. Ведь Ринка лежит на кровати и смотрит вверх. Значит, наверху потолок. Он всегда белый. Но тут — какой-то темный свод. Камни? Цемент? Плитка? Рина не может различить.

— Где мы, мама?

Светлина снова гладит её по голове. Как маленькую.

— Ты можешь встать, доченька? Как ты? Если плохо, то лежи. Я уж и тому рада, что ты пришла в себя.

Голос еле живой. Да её ли это мама, всегда полная оптимизма, готовая сорваться куда угодно? Егоза шебутная, как говаривала бабушка.

Ринка рывком села на кровати. Как страшно, когда твоя мать-экстремалка говорит таким еле живым голосом!

— Что случилось? — выдохнула девушка. — Почему мы тут?

И вдруг вспомнила. Всё и сразу. Звонок мобильника. Голос мамы. Голос похитителя. «Бауманская». Гранатик. Спартаковская улица. Дверь в квартиру. И опять звонок. На этот раз в дверь.

— От звонка до звонка… — проговорила Рина и мрачно уставилась на мать. — Ну, рассказывай, Вета! Как ты докатилась до жизни такой?

Мать тоненько вздохнула и прошептала голоском кающейся Марии Магдалины:

— Я не знаю, доченька… Мы махнули с Лёнчиком в Прагу. Я же тебе говорила. Он сам всё устроил. Он умеет устраивать. Думали, попадём на католическое Рождество. Прикольно же…

Словечко юношеского жаргона впилось в Ринку. Ну, мать-экстремалка! Всё воображает, что ей шестнадцать! А ей, между прочим, скоро пятьдесят будет.

— Так вас что, из Праги похитили? — нетерпеливо спросила дочь.

— Нет. До Праги мы не добрались. Лёнчик сказал, что мы на минуточку заскочим к его приятелю. Тот хотел передать что-то своим друзьям в Старой Праге. А те обещали нас поводить за это по Старому городу. Типа бесплатная экскурсия…

— И как — поводили? — Ринка уже почти понимала, что случится дальше.

— Говорю же, ни в какую Прагу мы не попали! — обиженно произнесла Вета. — Едва мы подъехали к какому-то подмосковному дому, Лёнчик вышел и пропал. А потом меня какой-то ужасный тип выволок из машины. Я от страха даже сознание потеряла. Ведь ужас какой! Не знаю, куда попал Лёнчик, но меня бросили в подвал! — Мама всхлипнула.

У Рины сердце упало. Да она ни разу не видела Вету в плохом настроении. А теперь вдруг всхлип — почти слёзы.

Ринка прикинула — если считать от того числа, когда Вета должна была улететь в Прагу, получалось, она здесь уже три дня.

— Тебя кормили? Били? Как же ты тут в холоде? Что они вообще хотят? — выдала она водопад вопросов.

— Еду дают. И не бьют, — прошептала мать. — И не холодно здесь — вот эта стена отапливается. Только всё время требуют, чтобы я отдала им какой-то параграф.

— Что?! — Ринка вскочила с постели. Оказалось, она лежала вовсе не на постели, а на каком-то грубо сколоченном топчане, куда было брошено старое одеяло. — От тебя требовали, чтобы ты назвала какой-то параграф?!

— Нет, это не тот параграф, который номер, — пробормотала мать. — Я так поняла, это какая-то вещь. И ударение на последний слог — пара-граф. Ты лучше должна знать!

Она так поглядела на Ринку, словно из них двоих именно Рина была взрослой, обязанной объяснить, растолковать и защитить. «Господи, да она же смертельно напугана, как дитя!» — поняла Рина.

— Они хотят не параграф, а аграф! — мрачно сказала девушка. — Ты просто не поняла. Я-то ещё думала, как странно ты сказала про него по телефону.

— Ах, да какое мне дело?! — обиженно взвизгнула мать. — Параграф, аграф! Я даже не знаю, что это такое!

— Это такая старинная заколка в виде брошки, — буркнула Рина. — Бабушкина.

Мать всплеснула руками:

— Так и думала, что это её проклятые тайны! Это она во всём виновата. Это она втянула меня…

— Прекрати! — оборвала её Рина. — Бабушка умерла. А вот если бы ты сидела дома, как и полагается после смерти матери, а не понеслась со своим Лёнчиком чёрт-те куда, ничего бы не случилось!