Чтение онлайн

Болтая таким образом, Дальгетти и зубами работал так же исправно, как языком, и очень быстро прикончил всю провизию, которую его товарищ по своему благодушию, а может быть, и по отсутствию аппетита предоставил в его пользу. Исполнив это дело, капитан завернулся в свой плащ, уселся в угол подземелья, где с обоих боков мог прислониться к стене (он утверждал, что с детства имел пристрастие к покойным креслам), и начал допрашивать своего товарища по заключению.

— Почтенный друг мой, — сказал он, — так как нам с тобой приходится вместе мыкать горе, делить и пищу и постель, надо нам покороче познакомиться. Я — Дугалд Дальгетти из Драмсуокита и прочая, майор в честном ирландском полку и чрезвычайный посол высокородного и могучего лорда Джемса графа Монтроза. Ну, скажи теперь, тебя как зовут?

— Мое имя тебе ничего не объяснит, — возразил его угрюмый собеседник.

— А ты предоставь мне самому судить об этом, — сказал воин.

— Ну хорошо. Меня зовут Ранальд Мак-Иф, то есть Ранальд Сын Тумана.

— Сын Тумана! — воскликнул Дальгетти. — Тут, брат, не туман, а чистая тьма… Ну, Ранальд… коли это твое имя… как же ты попал в кордегардию?.. То есть кой черт дернул тебя очутиться здесь?

— Тому причиной мое несчастье… и мои провинности, — отвечал Ранальд. — Знаешь ли ты рыцаря Арденворского?

— Знаю, человек он почтенный, — сказал Дальгетти.

— Но не знаешь ли, где он теперь находится? — спросил Ранальд.

— Сегодня постится в Арденворе, — отвечал посол, — а завтра собирался пировать в Инверэри… Если же он этого своего намерения не исполнит и замешкается, пропала моя голова.

— Так скажи ему, что просит его заступничества его злейший враг и его лучший друг, — сказал Ранальд.

— Лучше бы ты поручил мне обратиться к нему не с такой мудреной загадкой, — отвечал Дальгетти. — Сэр Дункан, сдается мне, до шуток не охотник.

— Трусливый саксонец, — сказал пленник, — так скажи ему, что я тот черный ворон, который пятнадцать лет назад налетел на его укрепленное гнездо и растерзал его детенышей; я тот охотник, что проник в волчье логово и задушил волчат… Я предводитель той шайки, что пятнадцать лет назад напала врасплох на Арденвор и убила его четверых детей…

— Ну, друг мой, коли тебе больше нечем похвастать перед сэром Дунканом, чтобы стяжать его милость, я лучше повременю и не стану соваться к нему с такими вестями; я замечал, что и звери питают злобу против тех, кто уничтожает их детенышей, тем более разумные существа и христиане никогда не простят умерщвления своего потомства… Но будь так любезен, поведай мне, с какого места ты напал на замок? По-моему, самый удобный для этого пункт — с восточного холма, называемого Друмснэб, пока не возведут на нем особого укрепления.

— Мы влезли на скалу по лестницам, сплетенным из ивовых веток, — сказал пленник, — нам спустил их человек из нашего же клана, который шесть месяцев прослужил в замке, чтобы только насладиться одной этой ночью безграничного мщения. Филин с криком летал вокруг нас, пока мы висели между небом и землей; бурный прилив бился о подошву утеса и разбил в щепки наш челнок, но ни один человек не дрогнул. Наутро там, где с вечера были мир и довольство, оставались лишь кровь да зола.

— Что и говорить, атака знатная; и придумано было хорошо, и выполнено ловко, Ранальд Мак-Иф. Тем не менее я бы напал на дом со стороны того холмика, что зовется Друмснэб. Но ведь вы ведете войну без всяких правил, Ранальд, воюете вы, по правде сказать, как скифские дикари, как турки, татары и прочие азиатские народы… Но какая же была причина этой войны, так сказать, teterrima causa [29] вашего нападения? Объясни-ка мне это, Ранальд.

— Мак-Олей и другие западные кланы так нас преследовали и теснили, что нам стало небезопасно на своих землях, — сказал Ранальд.

— Ага, — молвил Дальгетти, — об этих делах я уже как будто что-то слышал… Не вы ли это воткнули хлеб с сыром в рот человеку, у которого больше не было желудка, чтобы переваривать пищу?

— Значит, ты слыхал, — сказал Ранальд, — о том, как мы отомстили надменному лесничему?

— Да, кажется, что-то слыхал, — сказал Дальгетти, — и притом очень недавно. Славная была шутка набить хлебом рот мертвого человека; но все-таки это шутка грубая, дикая, не принятая в образованном обществе, и к тому же напрасная трата съестного. Во время осады или блокады видал я живых солдат, друг Ранальд, которым куда как нелишним был бы тот кусок хлеба, который ты дал в зубы мертвецу.

— Сэр Дункан напал на нас, — продолжал Ранальд, — и убил моего брата… его голова торчала на зубцах той стены, на которую мы лезли… Я поклялся отомстить; а такой клятвы я никогда еще не нарушил.

— Так-то так, — сказал Дальгетти, — ни один истинный воин не станет тебе перечить в том, что мщение — лакомый кусочек; но почему ты думаешь, что эта история может подвигнуть сэра Дункана хлопотать о твоем освобождении? Коли он захочет похлопотать, то разве о том, чтобы маркиз не просто тебя повесил за шею, а сначала переломал бы тебе кости колесом или резаком от плуга или как-нибудь иначе уморил бы тебя на пытке… Я что-то не возьму этого в толк; и будь я на твоем месте, Ранальд, я бы о себе не напоминал сэру Дункану и виду бы не подал, а попросту втихомолку удавился бы сам, как делали твои предки.

— А ты послушай, — сказал хайлендер, — ведь у сэра Дункана было четверо детей. Из них мы троих уложили кинжалами, а четвертая и теперь жива; и он дороже дал бы за это живое дитя, которое можно покачать на коленях, чем за те старые кости, которых не стоит тревожить, потому что не оживут они, сколько ни злобствуй… Стоит мне ему слово сказать, и этот день поста и сокрушения превратится для него в радостный праздник, и он захочет не похоронных молитв, а благодарственных. О, я это по себе знаю! Для меня мой Кеннет, что гоняется за бабочками на берегах Авена, милее тех десяти сыновей, что тлеют в сырой земле или питают собою хищных птиц!

— Я полагаю, Ранальд, — сказал Дальгетти, — что те трое молодцов, которых я видел там, на рыночной площади, подвешенными за шею наподобие вяленой трески, тебе тоже сродни приходятся?

Хайлендер помолчал и потом промолвил сильно взволнованным голосом:

— То были мои сыновья, иноземец… мои родные сыновья! Плоть от плоти моей… моя кровь… мои кости!.. И какие были быстроногие! Бежит как стрела… Стреляет — не промахнется… Никакой враг не мог с ними справиться, покуда Сыны Диармида не одолели их численностью… И зачем я хочу пережить их! Старый ствол легче перенесет вырывание с корнем, нежели обрубание своих прекрасных ветвей!.. Но надо воспитать Кеннета для мщения… Орел должен научить орленка когтить свою добычу… Ради него куплю себе жизнь и свободу ценой тайны, которую открою рыцарю Арденворскому.

— Тебе еще легче будет этого достигнуть, если поверишь свою тайну мне, — проговорил вдруг третий голос, вмешиваясь в беседу.

Все хайлендеры суеверны.

— Враг рода человеческого явился среди нас! — сказал Ранальд Мак-Иф, вскочив на ноги. Цепи его загремели, и он отпрянул как можно дальше от того места, откуда раздался голос. Его ужас заразил до некоторой степени и капитана Дальгетти, который забормотал на разных языках все заклинания, когда-либо им слышанные, но он ни одного не мог припомнить до конца и потому отделывался обрывками.

— Во имя Отца и Сына… как говорилось у нас в маршальской коллегии… Santisima madre de Dios… [30] как, бишь, у испанцев… Alle guten Geister loben de Herren! [31] — сказано у царя-псалмопевца в переводе доктора Лютера… {101}

— Полно вам причитать! — сказал тот же голос. — Хоть я пришел к вам и необычным путем, я такой же смертный, как и вы сами; а помощь моя может быть для вас очень существенна в вашем бедственном положении, коли вы не слишком горды, чтобы послушаться доброго совета.