Чтение онлайн

— Черный пес, — молвил Ранальд, — не к добру тебя услышал Сын Тумана! Чтобы тебе пропасть, и с сукой, которая тебя породила… Таки напала на наш след?.. Только теперь уж поздно, черная тварь, олень добрался до своего стада.

Сказав это, он опять тихо свистнул, и ему так же тихо ответили с верхнего конца скалистого прохода, по которому они уже несколько времени подымались. Ускорив шаги, они достигли вершины, и при свете ярко светившей луны Дальгетти увидел толпу из десяти иди двенадцати хайлендеров и стольких же женщин и детей, которые встретили Ранальда Мак-Ифа изъявлениями такой восторженной радости, что спутник его тотчас догадался, что это должны быть Сыновья Тумана. Место, где они ютились, вполне подходило к их прозвищу и образу жизни. То был нависший над бездной крутой утес, вокруг которого вилась узкая, прерывистая тропинка, и над нею во многих пунктах командовала избранная ими позиция.

Ранальд поспешно и горячо что-то рассказывал детям своего племени, после чего все мужчины стали поодиночке подходить к Дальгетти и пожимать ему руку, а женщины, с громкими возгласами благодарности, теснились вокруг него и целовали край его одежды.

— Они клянутся тебе в верности, — сказал Ранальд Мак-Иф, — за то добро, которое ты сделал сегодня нашему роду.

— Ну и довольно, Ранальд, — сказал Дальгетти, — скажи им, что я не люблю этого пожимания рук… Это только путает понятия и ранги в воинском сословии… А что до целования рукавиц, пороховниц и тому подобного, помню я, что однажды сказал бессмертный Густав, когда проезжал по улицам Нюрнберга и народ на него молился (чего он, конечно, более был достоин, нежели простой, хотя и благородный кавалер, как я). Тогда он обратился к ним с упреком, говоря: «Вот вы мне поклоняетесь, как Богу, а может быть, скоро на меня падет небесное мщение и докажет вам, что я такой же смертный, как и вы!» Так вот, значит, где ты думаешь укрыться от преследований, Ранальд?.. Voto а Dios [39] , как говорят испанцы, местечко отличное… И даже такое местечко, что для малого отряда я, пожалуй, лучше не видывал. Ни одному человеку нельзя подойти по этой тропинке, не наткнувшись на дуло пушки или ружья… А впрочем, Ранальд, надежный друг мой, пушек-то у вас, наверное, не водится… да и мушкетов я что-то не вижу у твоих молодцов. Какую же артиллерию намерен ты пустить в ход, чтобы защитить позицию, покуда не дойдет дело до рукопашной? Я не могу взять в толк, что ты замышляешь, Ранальд!

— Будем обороняться с той отвагой и тем оружием, которое досталось нам от отцов наших, — отвечал Мак-Иф, указывая капитану на своих людей, вооруженных луками и стрелами.

— Луки и стрелы! — воскликнул Дальгетти. — Ха-ха-ха! Разве мы возвращаемся к временам Робин Гуда? {106} Луки и стрелы! Вот уже сто лет, как ничего подобного не видано в цивилизованных войсках. Луки и стрелы! Отчего же не ткацкий навой, как во времена Голиафа? {107} Вот до чего дожил Дугалд Дальгетти из Драмсуокита, что собственными глазами увидал людей, которые сражаются с помощью лука и стрел! Бессмертный Густав ни за что бы не поверил этому… ни Валленштейн, ни Батлер… ни старик Тилли… Ну, Ранальд, что делать, коли у кошки только и есть что когти… Если у нас ничего нет, кроме луков и стрел, попробуем как-нибудь управиться и этими средствами. Но так как я не знаю, далеко ли они стреляют и что вообще можно сделать с такой допотопной артиллерией, распорядись уж сам, как лучше расставить твоих людей. Я и рад бы принять начальство, если бы вы воевали настоящим христианским оружием, да не могу, потому что у вас способы какие-то нумидийские. Впрочем, и я непременно приму участие в предстоящей схватке, к сожалению, только с пистолетами, по той причине, что мое ружье осталось у седла вместе с Густавом…

— Нет, брат, спасибо, слуга покорный, — продолжал он, — обращаясь к одному из горцев, который предлагал ему лук. — Дугалд Дальгетти может сказать о себе, как нас учили в маршальской коллегии:

что в переводе означает…

Тут Ранальд Мак-Иф еще раз положил предел болтовне капитана, дернув его за рукав и указав рукой в глубину ущелья. Лай собаки раздавался все ближе и ближе, и можно было расслышать несколько человеческих голосов, перекликавшихся между собой: очевидно, люди близко следовали за собакой и время от времени рассыпались по сторонам, затрудненные препятствиями на пути или с целью хорошенько осмотреть по дороге кусты. С каждой минутой они приближались. Мак-Иф тем временем предложил капитану скинуть свои тяжелые доспехи, предупредив, что женщины сумеют их запрятать и сохранить.

— Извините, сэр, — сказал Дальгетти, — это не водится у нас, в заграничных войсках. Я, например, помню, как один раз бессмертный Густав распек финских кирасиров, да еще барабаны у них отнял за то, что они сняли свои латы и сложили их в обозе. Так они и ходили без барабанов до тех самых пор, пока так славно не отличились в битве под Лейпцигом. Такой урок не скоро позабудешь; да, помню я также восклицание бессмертного Густава: «Увижу, кто из офицеров любит меня, тот наденет ратные доспехи: ибо, если мои офицеры будут убиты, кто же поведет моих солдат к победе?» Тем не менее, друг Ранальд, я бы не прочь был избавиться от моих тяжеловесных сапог, если у вас найдется чем заменить их, потому что подошвы у меня не такие, как у вашей команды, и я не могу ходить босиком по острым камням и по терниям.

В одну минуту с капитана стащили неуклюжие сапоги и заменили их парой мягких башмаков из оленьей шкуры, которые один из хайлендеров тут же проворно скинул и уступил ему, чем весьма одолжил Дальгетти.

Капитан только что посоветовал Ранальду отрядить двух-трех человек под гору на разведку и немного развернуть фронт, то есть поставить по паре стрелков на каждую сторону утеса, чтобы иметь наблюдение за неприятелем со всех пунктов, как вдруг собака залаяла совсем близко, и осажденные догадались, что преследующий их отряд уже вошел в ущелье и поднимается к их убежищу. Настала полная тишина. Как ни был болтлив наш капитан, но и он понимал необходимость притаиться и соблюдать молчание.

Луна освещала извилистую тропинку и нависшие над ней остроконечные утесы, в расселинах которых там и сям росли кусты и низкорослые деревья и своими распростертыми ветвями заслоняли тропинку, погружая ее в густую тень. В глубине пропасти чернела масса леса, сплошные вершины которого были похожи отсюда на поверхность океана сквозь туман. Из недр этой чащи, у самого подножия скал, раздавался по временам отчаянный лай собаки, страшные звуки которого, оглашая лес и каменистые громады, раскатывались среди них бесчисленными отголосками; потом на время все опять стихало, и слышно было лишь тихое журчание горного ручейка, местами ниспадавшего каскадами, местами молча катившего свои струи по отлогим местам. Голоса людей, вполголоса совещавшихся между собой, слышались внизу; казалось, что они или не нашли еще узкой тропинки, ведшей на вершину, или нашли, но не решались подниматься ввиду неверного освещения, страшной крутизны, а также из опасения, что ее, быть может, защищают.

Наконец показалась человеческая фигура, неясные очертания которой медленно возникали из темной глубины, и осторожно стала пробираться вверх по тропинке. Когда человек вышел на открытое место, луна осветила его так явственно, что Дальгетти отлично мог рассмотреть хайлендера, с длинным ружьем в руках и с пучком перьев на шапке.

— Ах, черт! — проворчал капитан. — Прости, Боже, мое согрешение, чуть ли не настал наш последний час. Что мы теперь будем делать, коли они с собой тащат огнестрельное оружие, а у нас только луки да стрелы?

В эту минуту хайлендер с ружьем остановился на выступе утеса, на полпути до вершины, и подал знак остальным, оставшимся внизу, чтобы подходили скорее. Но в ту же секунду один из Сыновей Тумана выстрелил из лука: стрела зазвенела в воздухе и, ударившись в подступавшего хайлендера, нанесла ему такую глубокую рану, что он сразу потерял равновесие и свалился головой вниз со скалы в черневшую бездну.

Треск сучьев, которые он задел по дороге, и глухой звук его падения на дно пропасти вызвали крики ужаса и удивления со стороны его товарищей. Сыновья Тумана, ободренные впечатлением этого первого успеха, отвечали на эти крики громкими и пронзительными возгласами торжества и, бросившись вперед на край утеса, старались дикими кликами и угрожающими жестами показать врагам, что их много, они не теряют бодрости и занимают выгодную позицию. Даже капитан Дальгетти настолько забыл предосторожности, предписанные воинской наукой, что вскочил во весь рост и закричал Ранальду гораздо громче, чем того требовало благоразумие:

— Браво, товарищ, да здравствуют лук и стрелы! Теперь, по моему разумению, следует выставить одну шеренгу вперед, занять позицию…

— Англичанин! — крикнул голос снизу. — Целься в английского солдата, я вижу блеск его панциря!..

В ту же секунду раздались три выстрела из мушкетов: одна из пуль ударилась в толстый стальной нагрудник капитана и отскочила от него, — этот нагрудник уже не раз спасал жизнь храброму воину, — но зато другая пробила насквозь набедренник и свалила его с ног. Ранальд схватил его на руки и унес подальше от края пропасти, а Дальгетти между тем горестно воскликнул:

— Сколько раз я говорил бессмертному Густаву, и Валленштейну, и Тилли, и другим бойцам, что следует делать набедренники гораздо толще!

Мак-Иф внушительным тоном произнес два-три слова по-гэльски и передал раненого на попечение женщин, державшихся в арьергарде отряда; он уже собирался воротиться к месту битвы, но Дальгетти ухватил его за конец одежды и заговорил:

— Я не знаю, чем это может кончиться…. но прошу тебя, передай Монтрозу, что я пал как достойный слуга бессмертного Густава… и пожалуйста, не рискуй своей теперешней позицией… покидай ее осторожнее… и если захочешь преследовать неприятеля… даже если одержишь верх… не… не…