Чтение онлайн

– Одно дыхание на двоих, – после этого шепота Учинни ждал поцелуй, клейкий, утягивающий и совсем не дающий нормально втянуть воздух даже ноздрями. Король не держал сильно, надеясь, что девушка исполнит обещание и будет нежна.

Секунды текли тягуче, как капли в клепсидре, и на Анну потихоньку стал набрасывать свое покрывало страх. Воздух заканчивался, а чудовище все не желало отпускать, как будто даже не подозревая о том, что людям свойственно дышать и без кислорода они умрут. Странно, но страх не привел за собой панику, бывшую ее постоянной спутницей. Девушка из последних сил старалась держать себя в руках и не дергаться, но в какой-то момент изо всех сил вдохнула, не разрывая поцелуй, втягивая дыхание потустороннего монстра как последний шанс на жизнь.

Этот вдох принес облегчение и одновременно наполнил королем, впуская его язык так глубоко, что, казалось, кончик его проник в желудок. На самом деле король сливался с Анной, обволакивая склизкой массой, которая прилипает к коже или разъедает одежду, гладил множеством рук, больше напоминающих лапы насекомого, а одной и вовсе проникал между его ягодиц, прижимаясь недвусмысленно к лону, как позволял себе и раньше.

Девушка упиралась руками в грудь чудовища, но не отталкивала, просто чувствовала ладонями, под которыми не билось сердце, а был лишь холод тлена. Поцелуй все не прекращался, и Анна, не имея возможности дышать, все больше впускала в себя дыхание Короля и его самого, еще больше связывая обоих. Тело болезненно ныло, буквально принуждая просить больше, чем просто касания, и она сама раздвинула бедра, призывая к привычному и буквально за пару дней ставшему таким необходимым продолжению.

Враг в темноте ли был король, обратившийся другом? Тень ли его сплетала все новую паутину или паутина прорезала сердце и шила по ней белыми нитками? Что-то новое в отношениях между Анной и ее страшным спутником жизни появилось в тот момент, когда Учинни среагировала на почти грубые ласки мучителя и поддалась их зову, как подчиняются умирающие крикам мертвецов, зовущих на лестницы лабиринтов смерти.

Анна открыла глаза. Сознание плыло – то ли от недостатка воздуха, то ли от творимого Королем. Девушке казалось, что каждое касание оставляет на коже тонкий след, как от ножа, медленно истекающий тягучими каплями крови, которые тут же затягиваются от прохлады чего-то скользкого, медленно, неторопливо, словно нехотя растекающегося по коже гнилостным слоем. Тонкий звон, как удары далекого гонга, раздавался в ушах. В серой хмари, где проявлялись и исчезали гротескные лица чудищ, виденных на тропе, фарфоровое лицо Короля с черными провалами глаз казалось прекрасным – как у куклы, сделанной великолепным мастером, в которую сам Люцифер вдохнул жизнь.

Но это был не повелитель адского котла, где варились души, он обитал в иной стране и явью делал кошмары, а людей превращал в своих марионеток, которым будто вставлял в спину ключи и заставлял до последней минуты исполнять свою волю. Живая и дышащая Анна увлекала короля больше, чем остальные существа. У нее не нужно было брать жизнь, лишь – трепещущее и сладкое дыхание юности. Как сейчас, когда она дергалась от порезов.

Напряжение нарастало, и когда первая слеза болезненного сладострастия скатилась по щеке девушки, она обхватила ногами свое чудовище, умоляя идти дальше – то ли в боль, то ли в наслаждение, так толком и не понимая, что сейчас они для нее едины и неделимы.

Провалы черных глаз неумолимо приблизились, рассматривая эмоции Анны. Та вела себя открыто, и ни одна кукла, ни один мертвец, которых можно дергать за ниточки, не принесла бы удовольствия королю, но в наследнице славного рода Учинни было что-то особенное для чудовища, вышедшего из могильников, – ее слезы, проливаемые по капле. Слизывая их и прижимаясь плотью к лону, король переставал быть маской фарфора, менялся и мог напугать той серостью, что пряталась в его изменявшемся лике.

Анне казалось, что тот, кто стал ее проклятием, ее страшной сказкой, какие она так любила слушать, будучи девочкой, впитывает в себя хмарь, что завесой висела вокруг, с первого поцелуя, и одновременно растворяется в ней, напоминая, кто или что Король есть на самом деле. Не человек. Даже близко нет.

Девушка еще раз всхлипнула, ожидая продолжения. Но нет – не ожидая. Ожидание – это мучительное или радостное чувство предстоящего завершения чего-то или получения. А Учинни – она сама бы не могла описать, что какое чувство сейчас ей владеет. Ожидание мук и боли извратилось, как и мир вокруг, и стало чем-то другим. Возможно – принятием, но и это тоже не соответствовало истине. Однако сейчас она впускала в себя Короля по своей воле – полностью, и не противилась ему.

Если бы Верон хоть краешком глаза увидел, что творится в комнате, он не пережил бы, не смог не отвернуться от Анны, которая подставлялась склизкому существу, которое совсем не напоминало больше человека даже отдаленно. Скорее, мерзкое полуразложившееся чудовище – с хищной мордой, у которого кое-где клоками сползает плоть, у которого проедены червями грудина и бока, чей член истекает слизью, вторгаясь в нежное нутро человека.

Если бы Анна себя увидела со стороны, ее бы это тоже ужаснуло и во чтобы это вылилось – неизвестно. Но сейчас она дышала Королем, растворялась в потустороннем мире, отдавая ему требуемое – свои чувства. Просила продолжить, разрываясь между явью и нутряным ужасом, когда пелена тумана на миг спадала, открывая истинный облик держащего ее в объятиях. И не могла остановиться, разогреваемая ядом, текущим в крови, пропитывающим плоть и подавляющим сопротивление тела, жаждущего все больше.

Словно внутри у Учинни зрел нарыв. Болезненный, он поднимался и заполнял ее, обращая в веру ее господина, ее единственного повелителя, требующего рабской покорности и повиновения, страха, от которого леденеют пальцы, а тело дергается, как в умелых нитях кукловода. Именно таким и был король – владел тайной смерти, владел тайной, делающей живых всего лишь его бесправными игрушками.

Член его вонзался в Анну, хлюпал от того, что слизь наполняет внутренности. Но король знал, что безобразное в человеке всего лишь прикрыто кожей, а там все так же, лишь не вывернутое наизнанку.

Но если бы это было на самом деле так, то на месте девушки мог бы оказаться любой расползающийся труп, но он не мог дать чудовищу того, что оно жаждало. А Учинни – могла. Стонами сквозь искусанные губы, ответами через объятия и попытками подмахивать, признанием через слезы, катившиеся из глаз и яркой вспышкой оргазма, буквально вырванной болезненным наслаждением из измученного тела, от которой Анна не выдержала и вскрикнула.

Король не заглушал вскрика бьющейся под ним Анны. Более того, потворствовал тому, чтобы та стонала громче, чтобы Верон, если услышит, знал, что гость в их доме не отдаст никому Учинни, заберет ее с собой, принудит жить рядом, станет пить с нее дыхание жизни и превращать в то существо, которому плевать на живой мир и главное – доставить удовольствие своему темному чудовищу из подземных чертогов.

– Дыши, – король отпустил девушку и поднялся над ней к потолку, становясь сгустком тьмы и капающей на кровать слизи.

Как будто выполняя приказ, Анна судорожно вздохнула – всей грудью, изгоняя из себя невидимый тлен, которым наградил ее Король. Девушка чувствовала странную грызущую пустоту внутри и бездумно смотрела вверх широко распахнутыми глазами, в которых не виднелось ни капли разума. Она растворилась, и лишь медленно звучащее сердце продолжало доказывать, что неразумный человечек все еще жив. "Тук... тук..." – еле слышное биение вторило капели.

Тук...

Учинни судорожно вздохнула еще раз, закашлялась и как будто очнулась от серого сна. Вновь вокруг проступили стены, ставшие вдруг незнакомыми. Зеркало на стене. Влажная постель. И горячие ниточки боли, пронизывающие руку и сердце. Не смея пошевелиться и отвести взгляд, девушка продолжала глядеть на потолок ожиданием.

А тьма смотрела на нее до самого утра, убирая краски с лица, делая бледной. Делая слабой. Серые сумерки вползали в комнату, разливались по ней унылостью, когда вновь вернулся к Учинни разум, а рядом с ней присел вчерашний странный молодой человек с фарфоровым лицом, назвавшийся другом.

– Твое дыхание теперь принадлежит только мне, – сказал он чуть хрипловатым голосом, – и твоя кровать, и твоя жизнь?

Оперившись руками о кровать, Анна поднялась и села, откинувшись на спинку кровати. Казалось, на это простейшее действие ушли все его силы. Пропитанная сыростью кровать не давала тепла, и девушку все больше знобило.