Чтение онлайн

«Мстительный дух»

Мы привели Мориану к Абаддону – не в качестве вестника, на роль которого она претендовала, а как пленницу, каковой она на самом деле и являлась. Она шла между двумя моими рубрикаторами и, несмотря на всю свою подготовленность, все равно вздрогнула от стены шума, которая нас встретила, когда мы зашли на мостик.

Мы попали на борт «Мстительного духа» в момент сбора флота. Мы еще совершали переход в систему, а в наше убежище внутри туманности уже врывались другие корабли, которые не жалели двигателей, стремясь встать в стояночную формацию вокруг флагмана.

Задолго до того, как я ступил на «Дух», я услышал голос Ашур-Кая:

Я чувствую вокруг тебя сильное возмущение. Обычно на его психическую интонацию оказывала влияние прежняя роль моего наставника, однако сейчас ее обесцвечивали спешка и озабоченность. Объяснись, Сехандур, – передал он, используя разновидность моего имени с классическими готическими корнями. Почему волны судьбы бьются о твою душу?

Как всегда, драматично. Мне следовало бы понять, что он почувствует присутствие Морианы в тот же миг, как мы войдем в систему. Мы везем пленника с Маэлеума.

Это объясняет буйство варпа вокруг вашего корабля.

Обратный путь и впрямь дался нам медленнее. У меня и близко не было такого дара плыть по беспорядочным приливам пространства Ока, как у Ашур-Кая, хотя я возвращался так быстро, как только мог.

Ты кажешься встревоженным, брат.

Все плохо, Сехандур. Леорвин и Заиду вот-вот убьют друг друга, деля ответственность за их потери на Тилаке. Валикар, Кераксия и Вортигерн вернулись, потрепанные флотами, которые поклялись в верности Даравеку. Нам тоже пришлось нелегко с его приспешниками. Ты разве не видишь корабль?

Я видел. «Мстительный дух» на оккулусе был от носа до кормы изодран поверхностными повреждениями. Меня встревожило не их количество, а сам факт их наличия. Флагман сражался с кораблями, которым хватило силы пробить его щиты.

Расскажи мне все, – передал я.

Просто иди на командную палубу. В этом распоряжении слышалась давнишняя приказная интонация моего бывшего наставника. Сам увидишь.

Так я и сделал. Стоило нам зайти на мостик, как на нас стеной нахлынули звуки: шум ярости и взаимных обвинений. После боя на мостике обычно устраивалось праздненство, нередко с пьяным или экстатическим истязанием вражеских военачальников. Их трупы – или же будущие трупы – вздергивали среди военных знамен, свисавших с потолка стратегиума, и воины устраивали буйные соревнования в силе, приносили обеты братства, или же неистово выражали свою адреналиновую радость, отмечая победы, которые принесли эти новые трофеи.

Мне говорили, что космические десантники Империума после триумфов предаются мрачным раздумьям, в монашеском почтении преклоняя колени перед статуями своих кумиров и поклоняясь изображениям своих героев. Это несколько иная эстетика, нежели в следующих за нашими победами боях на арене, воплях и ликовании, где похвальба является особым искусством, а репутация воина – это всё. И все же в тот день мостик встретил меня еще более насыщенной и нечистой атмосферой, чем обычно. Раздражение сотен побежденных воинов, эмоции которых сплетались воедино, порождало психическое эхо поражения, опустившееся на меня, будто погребальный саван.

Первым меня приветствовал Токугра. Демон-ворон Ашур-Кая спорхнул мне на плечо, оглядывая меня глазами, которые видели, как рождаются и умирают звезды, и все это время сияли от удовольствия.

Мальчик, – приветствовал он меня.

Я уже сотни лет не был «мальчиком» для Ашур-Кая – дни моей юности в роли подмастерья уже давно прошли – однако Токугра не обращался ко мне никак иначе.

Нагваль зарычал на ворона. Два демонических фамильяра яростно воззрились друг на друга со звериной неприязнью, а затем, как и всегда, ворон взлетел и перебрался подальше от сородича по варпу.

Командная палуба бурлила от тяжело дышащих тел и орущих голосов. Основная активность была сосредоточена вокруг возвышения, где располагался пустующий трон Абаддона. Воины выкрикивали обвинения и опровержения, требовали друг от друга ответов, а от остальных – внимания к своим словам.

– Держись рядом со мной, – велел я Мориане и пропустил это же распоряжение сквозь разумы стерегущих ее рубрикаторов.

В самом центре зала мы прошли под Ультио, Анамнезис. Та изящно повернулась в бледно-лазурной жидкости в своей суспензорной емкости. Она являла собой спокойное око бури, сохраняя безмятежность в своем амниотическом убежище посреди кричащей толпы. Когнитивные кабели, вьющиеся между ее головой и аппаратурой поверх жизнеобеспечивающей темницы, слегка покачивались в искусственной внутриутробной жидкости, образуя змеящийся плюмаж, в котором каждая рукотворная змея разносила ее мысли по рецепторным системам корабля. Жидкость была чистой, ее постоянно фильтровали и насыщали питательными веществами гудящие машины, встроенные в основание высокой стеклянной цистерны.

Она неотрывно глядела перед собой, вообще едва ли видя посредством собственных глаз. Ее зрение было рассредоточено по многим тысячам орудийных камер и корпусных провидческих систем, установленных на зубчатых стенах «Мстительного духа». Когда она говорила, ее рот шевелился, однако в искусственной жидкости не возникало пузырей. Слова произносились по всему мостику голосом, отчасти напоминавшим ее речь до погружения.

Сестра, – передал я ей.

– Эзекиль, – сказала она, и вокс-горгульи из черного камня на стропилах зала перекрыли шум массы. – Искандар, Телемахон и Амураэль вернулись.

При жизни она была Итзарой, юной женщиной с Тизки. В смерти она сперва стала Анамнезис – машинным духом в сердце боевого корабля «Тлалок» – а затем, обретя силу и личность посредством слияния с новым носителем, превратилась в Ультио, сердце «Мстительного духа». Она была самим кораблем, и его корпус служил продолжением ее телу. Его броня покрывала ее кожу, его плазменные реакторы были ее органами.

Она крутанула рукой в жидкости своей гробницы-колыбели. Это было не совсем приветствие. В ее мыслях непрерывно обрабатывались траектории, высчитывались повреждения и низко резонировало восприятие людей на борту управляемого ею корабля. Слишком долгое соприкосновение с разумом такого типа вызывало боль. Он был слишком нечеловеческим.

Абаддон наблюдал с возвышения, где стоял его трон, хотя сам считал командирское кресло немногим более чем декорацией и садился на него лишь в те моменты, когда принимал посланников или просителей из других группировок.