Чёрный Лес
Шрифт:
– Что же ты такое? – прошептала она, и вдруг хлопнула себя по колену, – Ну, конечно! Интерактивная картина! Как я сразу не догадалась?
Сейчас такими штуками уже никого и не удивишь, а она, как пещерный человек, замирающий в священном ужасе перед языками пламени, впала в ступор. В картину где-то встроен динамик. А то, что девочка исчезла, так даже в её детстве уже были значки, изображение на которых менялось, стоило лишь слегка изменить градус обзора, повернув его в руках. Кира даже рассмеялась над собственной глупостью. С лёгким сердцем она проверила входную дверь, выключила телевизор, погасила свет и легла спать.
Рабочий день пролетел незаметно. За круговоротом дел приходили в голову какие-то неясные воспоминания о ночных сновидениях. Всплывали, как в тумане, мимолётные образы и голоса. Кажется кто-то звал её во сне за собой, нашёптывал на ухо, баюкал, рассказывал что-то. Это были то всполохи костра у ночной реки, то странные протяжные песни, монотонные, на одной ноте, то лицо, склонившееся над ней, то собачий лай вдалеке, то насмешливое совиное уханье, то громкий оклик, то звериный вой. Но размышлять об этом Кире было некогда. Рабочие моменты требовали полного погружения и отдачи. Да и чего думать о глупостях? Сон он и есть сон, картины, рисуемые подсознанием, не более. Потекли дни. Минула уже неделя, как картина поселилась в жилище Киры. Она даже успела привыкнуть к ней. Было забавно угадывать, какой та станет в тот или иной момент. Картина постоянно менялась в деталях, оставаясь неизменной в целом.
– Надо было заплатить старичку больше, – со смущением думала Кира, – Но кто же знал, что эта вещица не так проста.
В одну из ночей Кира проснулась, сама не понимая от чего. Словно в бок пихнули. Она открыла глаза. Лунный свет пробивался в дверной проём, падая аккурат на картину. Сонно зевнув, девушка уже собиралась было перевернуться на другой бок, как заметила скользящий по полотну отблеск.
– Что-то загорелось? – была её первая шальная мысль.
Соскочив, как дурная с кровати, она бросилась в «гостиную» и безумным взглядом обвела пространство. Всё тихо, спокойно.
– Спросонья привиделось, – решила она, возвращаясь назад.
Проходя мимо картины, Кира застыла, открыв рот, зрачки её расширились от увиденного. Там, на берегу полыхал костёр. Самый настоящий. Языки пламени лизали поленья, сложенные домиком, и тянулись ввысь, к звёздному черничному небу. Девочка в голубом сарафане стояла у самого огня, рядом с нею появилась пожилая женщина в тёмном платье и платке, подвязанном сорокой. В руках она держала пучок трав или букет, что именно, нельзя было рассмотреть чётко. Блики костра плясали на их лицах. А позади них стоял ещё кто-то. Высокий, почти вровень с макушками деревьев, тощий и чёрный. Сначала Кира даже приняла его за одну из сосен, но внезапно тот пошевелился, глаза его – ярко-зелёные, с узким вертикальным кошачьим зрачком, обратились на Киру, и он медленно потянул к ней свои длинные, тощие руки. Кира непроизвольно отскочила прочь и тут же больно ударилась щиколоткой о край кровати. Вскрикнув от боли, она, не удержав равновесие, плюхнулась на кровать, не в силах отвести глаз от чудовища. А руки-плети того уже вышли за пределы картины и продолжили удлиняться, поползли по стене вниз, коснулись пола. Завизжав, Кира подобрала ноги под себя и залезла под одеяло. Плети скользнули по постели, ощупывая её, будто сущность действовала вслепую. Ещё немного и они коснутся Киры. От ужаса сердце пропускало удары, сбившись с ритма, паника душила и не давала принять здравое решение. И вдруг, когда уже чёрные отростки почти добрались до неё, забившуюся в самый угол, она услышала тоненькое: «Помоги!». Это молила девочка с картины. Сейчас поза её сменилась, она стояла лицом к Кире, сложив ручки на груди с мольбой и страхом. Этот звук взбодрил Киру, вывел её из оцепенения и она, схватив настольную лампу, с силой принялась колотить по щупальцам.
– Вот тебе, гнида, вот! Получай!
Отростки замерли, затем начали съёживаться, скукоживаться и наконец поползли в обратную сторону. Кира возликовала. Она продолжала колотить по ним, покуда те не скрылись под кроватью. Через секунду они уже показались на стене и ещё спустя мгновение скрылись за рамкой картины. Кира устало откинула прядь волос со лба, выдохнула шумно, протёрла глаза. Когда она отняла ладони от лица, пейзаж на картине уже стал прежним. Не было никакого костра на берегу, как не было и женщины, и чудовища. Тихий лес молча тянул к небу макушки крон, девочка сидела на своём месте на мостках, на волнах качалась мирно синяя лодочка. Обессиленная Кира опустилась на подушку, подумав: «Ни за что не усну теперь», и через минуту уже погрузилась в глубокий сон. Утром она обнаружила лампу на полу возле тумбы, одеяло скомкалось в углу постели, картина была вполне обычной и совсем не страшной. «Приснится же», – подумала Кира, – «Видимо, во сне столкнула лампу. Хорошо хоть не разбила. Надо бы взять отгул, совсем заработалась». С радостью она вспомнила, что скоро у неё ожидается отпуск и весело спрыгнув с постели, позабыв про ночной кошмар, побежала в душ.
Глава 3
В офисе царила обычная обстановка. Кто-то старательно делал вид, что занят делом, кто-то с головой погрузился в работу, третьи то и дело бегали в курилку или к кофейному аппарату, а четвёртые успевали за рабочим процессом параллельно обсуждать всё и вся. В их кабинетах обычно стоял монотонный гул, прерываемый оханьями и аханьями по поводу очередной новости или же взрывом смеха от чьей-то удачной шутки. У Киры был свой личный кабинет и потому ничто не отвлекало её от работы, которую она в общем-то любила, по крайней мере ей не приходилось ехать каждое утро в офис с чувством раба-невольника. Но сейчас она отчего-то остро ощущала усталость. До отпуска осталась всего неделя, скорее бы. Кира планировала в этом году поехать на море, как бы это ни было банально, однако вмешалась тётка, мамина сестра, живущая на Алтае, и, причитая о том, что вот уже столько лет не видела родную племянницу, решительно настояла на том, чтобы Кира приехала к ним погостить.
– А природа-то у нас какая! У-ух, закачаешься! Воздух один чего стоит! Никаких отказов, море будет всегда, а тётки может и не стать.
– Тётя Инна, тебе всего пятьдесят два года, какой «не стать»? – бубнила в трубку Кира, уже понимая, что от урагана под именем «тётушка Инна» не скрыться и не устоять. Та всегда была такой. И Кира согласилась. В принципе не так всё и плохо, Алтай – красивейшее место нашей страны, и наверняка отпуск в этих краях будет незабываемым.
Сегодня в кабинете Киры не работал кондиционер. Она вызвала завхоза, тот пришёл посмотрел, пробурчал что-то про заявку и «не раньше, чем в четверг», на что Кира возмутилась.
– На улице сорок градусов жары. Солнечная сторона. Вы хотите, чтобы я тут сварилась?
Пообещав ускорить процесс, завхоз ушёл, а Кира, вздохнув и с тоской посмотрев на поднимающееся в зенит солнце за окном, принялась за работу. К обеду стало совсем невмоготу, несмотря на опущенные жалюзи и приоткрытые дверь и окно. Сквозняк был совсем слабый, практически не ощущался, и Кира вся взмокла. Блузка прилипла к спине, ноги отекли от жары и туфли-лодочки стали натирать стопы. Голова сделалась тяжёлой и гудела. Хотелось одного – бухнуться с разбегу в прохладный бассейн. Отчего-то на ум пришла речка с картины, висевшей теперь у неё дома в изножье кровати. Та речка точно прохладная и очень чистая. Кира это знала наверняка… Но откуда? Она прикрыла глаза. Представила уже выученный до подробностей пейзаж. И вдруг явственно ощутила дуновение жаркого полуденного ветерка. Над головой с громким жужжанием проносились жуки, бесшумно и легко порхали яркие бабочки и острые веретёнца стрекоз со слюдяными крылышками. Всё кругом буйно цвело и радовалось жизни. Сладкий сиреневый клевер зазывал к себе пчёлок-тружениц в полосатых передничках. Ярко-жёлтые купальницы покачивались на ветру, мелькая будто огоньки, что внезапно ожили и принялись играть на поляне в догонялки. Голубые стрелки цикория тянулись пиками в такое же голубое небо, думая, наверное, что их отчизна там, среди белых барашков облаков, а не тут, на земле. Сладко пахло земляникой, пунцовые ягодки тут и там выглядывали из травы, и тут же вновь прятались, дразнясь и хихикая: «Не найдёшь». Щебетали наперебой птахи. Солнышки ромашек, свечки люпинов, зверобой и душица, мята и мышиный горошек – целая живая энциклопедия раскинулась перед очами маленькой девочки. Кира лежала в траве и наблюдала, как пухлый полосатый шмель безуспешно пытается протиснуть свою мохнатую попку в колокольчик. Но у него получалось пролезть только «по пояс», и он смешно барахтался, перебирая лапками, растопырив их, и, упершись в лепестки цветка, всё старался оттолкнуться и достигнуть-таки своей цели. Кира в голос расхохоталась над милым неуклюжим толстяком и тут же услышала:
– Руся, а ну иди сюда, не дозваться тебя!
Девочка подскочила и радостно отозвалась:
– Я тут, бабуся! Вот же она я!
И понеслась к дому. Бабушка стояла на крылечке, держа в руках кружку с квасом.
– Держи вот, попей. Жара-то нынче какая. А потом дед тебя на лодочке покатает, хочешь?
– А то! – Кира чуть не поперхнулась от радости квасом, тот был острым, пряным, обжигающе-холодным.
Мама точно не позволила бы пить такое ледяное питьё в жару, но у бабули всё было иначе. Здесь Кире дозволялось многое. Да что там! Её здесь даже звали иначе – не Кира, а Руся. Кирочка, Кируся – Руся. У бабы с дедом было приволье. Лес, речка, поляны, пёс Антипка, кошка Нюрка, коза Глаша, а ещё курочки и голосистый петушок. Кира жила здесь с ранней весны и до поздней осени. Только на зиму родители забирали её в город, и тогда Кира долго плакала, сидя у окна и глядя в покрытое морозными узорами окно, на бездушный мёртвый город с каменными домами.
– Нет в нём души, – говорила бабушка.
И Руся была с ней согласна. Вот тут, в избе бабы с дедом – вот она настоящая жизнь! Здесь каждая травинка живая, здесь всё с тобою говорит, даже не имея языка. Бабушка учит Русю, что всё кругом умеет разговаривать, надо только уметь слышать. А по ночам, перед сном, бабушка рассказывает ей сказки, не такие, как мама – по книжкам, а свои, особенные, каких ни в одной книге нет. Про озорных Лесавок, внучек дедушки Лешего, которые любят качаться на ветвях; про печальных бледных Мавок, что в лунные ночи после Троицы водят хороводы на берегу; про расторопного, деловитого Овинника; про Домового, что хлопочет о порядке в избе; про несчастных Игошек, скитающихся по топям да чащобам огоньками-блудничками и баловных, шкодливых Шуликунов, что появляются на Святки. Бабушка, седовласая, сухощавая, как тростинка, с узловатыми пальцами, морщинками на лице, но при этом абсолютно молодыми, ярко-голубыми девчачьими глазами, стоит на крыльце, поправляя платок, усмехается, глядя на внучку.
– Что, напилась? Ну, беги к деду, он в сарае. Скажи, мол, бабуся велела тебя на тот бережок свозить.
– Ура! – и Руся неслась по протоптанной от крыльца тропке в сарай, откуда слышалось «бзык-бзык», это дедушка работает рубанком, стругает доски, нужно переделать полы в бане. Свежо и ароматно пахнет стружкой. Кира хватает её с пола пригоршней и подбрасывает вверх: «Салю-ю-ют!».
– Ишь, анчутка! – ворчит беззлобно дед и отставляет в сторону рубанок.
– Деда…
– Да уж слышал, слышал ваш с бабкой уговор. Ну что, поплыли?