Черный Пеликан
Шрифт:
Но, затягивая петлю, нужно быть начеку – также как и, угодив в нее, нельзя опускать руки: мы с ним очень хорошо это знали, усвоив с ранней юности основной закон игры Джан, в котором собственно и кроется вся ее сложность. Первая его часть гласит: «Инициатива – это все», что справедливо – только тот, кто заказывает ходы, может надеяться на выигрыш. Но тут же есть и вторая, которая даже и не часть закона, а выражение самого, что ни на есть, философского принципа. «В игре Джан, – утверждает принцип, – не надо захватывать инициативу, если в ней нет необходимости», – и это еще справедливей, ибо нет ничего нелепее, чем ломиться в открытые двери и выставлять себя на смех там, где стоит лишний раз подумать, взвесить и даже быть может усомниться в собственной правоте. Здесь-то и кроется ловушка для расставляющих ловушки, и брезжит спасение для уже угодивших в них – эти два краеугольных камня просто не могут быть пригнаны друг к другу без зазора, так что всегда есть шанс соскользнуть с проторенной дороги в необитаемое пространство, где начинаются потемки, и невозможно разобрать, кто кошка, а кто мышка. Нужно только не промедлить с решающим усилием – и все может поменяться на доске, а еще – выделить из всех своих фишек одну, способную на отважный прорыв, выявить сильнейшее звено в путанной толпе одиночек и поставить на него, более уже не колеблясь, сделав выбор, что может показаться странным любому, кроме тебя самого…
Так я размышлял, сидя у чердачного окна, пока у меня не затекли все мышцы, и спина не одеревенела от неподвижности. Дождь стучал в пыльное стекло, стены поскрипывали негромко, словно беседуя о своем, а я ломал голову, прикидывая так и сяк собственную позицию в партии, разыгрываемой экспромтом, тугодумно соображая, кто за кого, и как расчерчены поля, и стараясь не промахнуться в определении своей сильнейшей фигуры – будь то пожелтевшая фотография Пиолина или мой секрет, или хотя бы пристрелянный кольт, ждущий своего часа в дорожной сумке. Жаль, что рядом не было Любомира Любомирова – вместе мы всегда оказывались куда эффективнее, чем по отдельности. Впрочем, тут и он вряд ли смог бы помочь – даже если бы я и сумел доходчиво все разъяснить.
Потом боль в спине и острое чувство голода погнали меня вниз. На двери спальни я обнаружил записку, извещавшую, что обед, он же и ужин, состоится в пять часов пополудни. С трудом дотерпев до назначенного времени, я умылся и поспешил в столовую, где, едва ступив внутрь, не сумел сдержать вздоха разочарования – за столом сидели лишь Сильвия со Стеллой. Меня дожидалась единственная нетронутая тарелка – по всему было видно, что ужинать нам предстоит втроем.
Я пробурчал приветствие и обреченно уселся на низкий табурет. Ловушка схлопывалась, это было понятно. Быть может, скоро и эти женщины доделают здесь все, чем их оставили заниматься, и тоже исчезнут, улизнут под покровом ночной тьмы, даже не попрощавшись, а та, что дарила меня своей лаской, лишь улыбнется задумчиво при мимолетном воспоминании где-нибудь на полпути к следующему приюту?.. Картина не радовала ничуть, и я снова вздохнул, уставившись в пол.
«Чего грустим? – спросила Сильвия несколько рассеянно. – Или вспомнилось что?»
«Да не происходит ничего, – раздраженно пожаловался я. – И Гиббса нет, и даже эти ушли куда-то…»
«А мы чем не компания? – поинтересовалась Сильвия, улыбаясь. – Что уж прямо все Гиббс да Гиббс…»
Я глянул на нее через стол. Она сидела спокойно, аккуратно сложив руки и не притрагиваясь к еде. Улыбка ее бередила душу – чем-то неуловимо порочным и неприступным одновременно – будто очерчивая границы желаний, за которые так и тянет переступить. Я вдруг остро вспомнил нашу недавнюю близость и заерзал на табурете. Нет ли здесь какого-нибудь сигнала, мелькнула быстрая мысль, в конце концов, мы ведь не ссорились, а если бы и ссорились, то помириться тоже недолго. Да и про Стеллу она тогда сказала, наверное, не просто так…
За этой мыслью пришла другая, за ней третья – и еще, и еще. Им ведь тоже должно быть тоскливо тут до одури, еще больше, чем мне, доказывал я сам себе. Вообще, женщины часто бывают лучше мужчин – тоньше, приветливей, наблюдательнее наконец – почему бы и этим двум не оказаться на моей стороне или хотя бы не увидеть во мне нечто по-настоящему притягательное? Может получиться неплохо – это конечно не выход, но все же разнообразие как никак. Маленький гарем на океане, у самой границы грозных дюн – очень романтично звучит. Они такие разные – интересно, на что они способны вдвоем?..
Перспектива завлекала. Мир вдруг заиграл красками, я почувствовал охотничью дрожь, пробежавшую вдоль позвонков, а вслух сказал лишь: – «Нет, вы конечно компания неплохая», – и развалился на сиденье с показной уверенностью, насколько это было возможно при отсутствии спинки. Сильвия поощряюще кивнула, и я продолжил, воодушевляясь: – «Компания неплохая, только вот сидим мы все по своим комнатам, можно б было и повеселее время провести».
«Как, например?» – ласково спросила Сильвия, потупив взгляд. Артистка, подумал я восхищенно и совсем взбодрился, изготовившись к тонкой пикировке, которая может далеко завести. Перед глазами мгновенно пронеслось несколько сцен, одна заманчивее другой, и я уже прикидывал про себя, как бы поудачнее ввести в разговор грубоватую двусмысленность, направляющую в нужное русло, но тут Стелла перебила нас, заявив бесцеремонно: – «Где нам еще сидеть – с тобой что ли? Ты, кстати, не очень-то рассиживаешься – все утро по чердаку топал… После того, как ко мне стучался», – уточнила она, покосившись на Сильвию, и та понимающе вздохнула.
«Топал, не топал – что ж мне, порхать? – буркнул я недовольно, чувствуя, как волшебство рассеивается, и игра заканчивается, не начавшись. – Там расшаталось все давно. А в комнате маяться, так со скуки свихнешься. Ты вот сама-то что делала весь день?»
«Мечтала», – отрезала Стелла и, повернувшись к Сильвии, стала говорить с ней о какой-то ленте с заколкой и брошью. Та отвечала с едва уловимой иронией, но Стелла не отставала, и я опять стал ощущать себя лишним. Будто сговорились все, и эти две туда же, – подумалось язвительно, – будто специально демонстрируют тут… Я нарочито потянулся и спросил как можно развязнее: – «О чем же ты мечтала, не обо мне ли вдруг?» Стелла лишь глянула недоуменно и вновь повернулась к Сильвии, но я опять грубо перебил ее: – «Или о своем женихе – у тебя есть жених? А как вообще у тебя с этим делом – ну, ты понимаешь о чем я?..»
Тут они обе замолчали и уставились на меня, а я понес уже вовсе какой-то вздор, стал дурачиться и ерничать, добиваясь хотя бы одного смешка, называл Сильвию цыганкой и просил погадать мне на хлебном мякише, а еще хотел показать фокус с проглатыванием ложки, но неловко двинул пальцами и оконфузился. Так продолжалось с четверть часа, но все мои усилия не приносили успеха – Сильвия поглядывала на меня все печальнее, а Стелла дулась, хмурилась и крикнула, наконец: – «Да прекрати ты кривляться, хоть тут не будь идиотом. Кому это нужно, нам с ней что ли?.. – И добавила с сожалением, неизвестно к чему: – Совсем ты не знаешь, что такое женщина».
Я как-то сразу сник – и в самом деле, она была совершенно права. Не хотелось даже уточнять про не совсем понятное «хоть тут». В молчании мы закончили ужин и разошлись, едва пожелав друг другу доброй ночи.
«Не будь идиотом», – бормотал я сам себе, как обычно запоздало злясь на собственную глупость, и, вернувшись уже в спальню, все никак не мог успокоиться, представляя себя в унизительных видах и едва справляясь с желанием немедленно пойти к Стелле и нагрубить. Я им про тоску и невыносимость отчуждения, а они все про одно и то же, где уж им хоть что-то понять, думал я раздраженно, сознавая, что винить некого и злясь от этого еще сильнее…
За окном уже вновь сгустилась тьма, день кончился, не порадовав ничем. Мир сузился до размеров комнаты, в которой становилось невыносимо тесно. «Чем меня поманили, на что я купился?» – спрашивал я и отвечал понуро: – «Что-то было непродуманно или сорвалось. Хотели использовать, вот и взяли с собой, но планы поменялись, и я стал не нужен…» Все ясней ясного – так что ж я делаю здесь? У меня есть цель, забывать о которой – стыдно!
Я бросился к окну и опустил тугую раму. Было темно и ветрено, но дождь, ливший весь день, теперь почти перестал, сменившись мелкой, едва заметной моросью. Ну вот, – подумал я, – мне подают знак, не иначе, – и, больше не медля, стал собираться в путь. Конечно, стоило подождать до утра, но нетерпение терзало все сильнее, и просто невозможно было усидеть на месте. К тому же, я надеялся, что ветер вскоре разгонит тучи, и луна, приближавшаяся по моим подсчетам к самой полной фазе, даст достаточно света. Пусть ночь, но я не собьюсь с курса, – уверял я себя, – и потом, другие же выбирались, судя по рассказам… Быстро побросав вещи в сумку, я произвел в голове кое-какие подсчеты и прикинул направление наикратчайшей дороги назад, к мотелю. Очень помогла бы схема, нарисованная на бумаге, но я твердо помнил: никаких схем – и удержался даже от того, чтобы начертить пальцем на пыльной поверхности подоконника два катета предыдущего маршрута и гипотенузу предстоящего. Сборы были окончены, да и можно ли назвать это сборами – легок на подъем, нигде ничто не держит… Посидев пару минут на кровати и прикинув про себя, не попрощаться ли с Сильвией, я погасил свет, зашел на кухню за галетами и водой и бесшумно выбрался наружу.
Мокрый ветер хлестнул в лицо, сразу захотелось вернуться, но я преодолел мгновенную слабость и, нагнув голову, зашагал по жесткому песку, удаляясь и от дома, и от океана, оставляя за спиной нераскрытые загадки и спутников, не ставших мне ближе за то время, что мы были вместе. Свист ветра и шум прибоя за спиной скрадывали прочие звуки; в душе у меня не было страха – одно лишь сожаление о чем-то, не доведенном до конца, робко шевелилось порой, не имея смелости перечить в открытую. Я гнал его прочь, весь во власти упрямой решимости, и бормотал про себя грубые слова, словно упреждая сомнения, спрятанные глубоко внутри.