Чтение онлайн

Ровно месяц и один день кантовался в больничке Парфен Иванович, а когда выписался, его ждала у выхода легковая автомашина. В ней, улыбаясь, сидели Пантюхин и незнакомый Парфену плечистый человек в смешной кепочке. Доставили Парфена Ивановича в его домик, помогли раздеться, уложили на кровать. Пантюхин поспешил на кухню вскипятить чай, а Субботин, представившись другом Пантюхина, положил на тумбочку какую-то бумажку, сказав: «Это вам от друзей!».

– Пантюха! – взволновался Парфен Иванович, не понимая, куда и к чему клонит этот фраер по фамилии Субботин. – Поди-ка сюда! Ты кого ко мне притащил, мента?

– Парфен, – склонился к лицу хозяина Пантюхин, – ты мне веришь?

– Тебе? Ну, допустим.

– Верь ему, как мне. Он не из лягавки.

– А бумажка? Что там?

– Не бумажка. Путевка. Видишь, по иностранному накалякано. В санаторий по желудку. В Чехословакию.

– Ку-да? – изумился Парфен Иванович.

– В санаторий, в Карловы Вары, в город такой…

Окружающий мир в этот майский день словно нарочно для Русича поголубел от края до края – незамутненное сияло в безоблачной выси жаркое солнце. На углу, возле продуктового магазина, женщины продавали цветы. Проходя мимо Русича, длинноногая блондинка с откровенным интересом окинула его настойчивым взглядом. Он присел на скамейку, оттягивая время вызова к следователю. «Собственно, чему я удивляюсь? Подлость существует со времен появления рода человеческого. Однако все проходит, все забывается, людская гнусность тоже, хотя ничто не проходит бесследно, оставляя глубокие зарубки на сердце. Говорят, каждые семь лет у человека обновляются полностью нервные клетки, обновляется кожа, но зарубки на сердце остаются. Нужно смотреть на жизнь философски, не думать о гадостях. Жизнь – великое таинство, продолжается в миллионах кратких неповторимых явлениях. Остановись, оглянись, прислушайся». Выходя из дома во двор, он услышал треск – лопнула бочка, разбухшая от дождей. У входа в подъезд малыш грыз большую морковь, широко разевая рот. Женщина катила коляску с младенцем, на ходу читала книгу. А он, глядя вокруг, не мог поверить, что все происходило с ним всерьез…

Следователь оказался вовсе не грозным детективом, как его загодя пытался представить Русич. Его встретил молодой человек в модной голубой куртке. Футбольный календарь под стеклом, испещренный пометками, – все говорило о его молодости. Но глаза следователя, казалось, жили отдельно от лица: в них застыла подозрительность, откровенная неприязнь.

– Я к вам по вызову. – Русич оглядел узкую комнату довольно мрачного вида с забранным толстыми решетками окном.

– Прошу садиться! – следователь откровенно, в упор разглядывал Русича. – Кичкин Илья Ильич.

– Хотелось бы сразу выяснить причину вызова, – резко сказал Русич, продолжая стоять. – Не числю за собой грехов, уголовно наказуемых.

– Берете быка за рога! – почти продекламировал следователь. – И такое мы видывали. – Губы Кичкина тронула едва приметная усмешка. – Лично я на вашем месте не начинал бы с агрессивного тона. Сюда безвинных людей не приглашают. – Следователь аккуратно разложил на столе карандаши, стопку бумаги, включил боковой свет, хотя в кабинете и без того было достаточно светло, затем направил луч прямо в лицо Русича, тот зажмурился. Кичкин тотчас перевел свет на его руки. «Ну совсем как в детективном фильме», – подумал Алексей. Однако, когда из стола появилась уже знакомая красная папка с вензелем завода «Пневматика», ему стало не до иронии.

Следователь открыл папку, стал деловито листать документы, словно освежая в памяти обстоятельства дела. Действовал спокойно, сосредоточенно, как заправский хирург, готовящийся к сложной операции. Он, казалось, на какое-то время вообще забыл о Русиче. Наконец, поднял голову, спросил:

– Фамилия?

– Чья фамилия? Моя? Вы что, издеваетесь? Перед вами – повестка, в ней и фамилия, и должность.

– Прошу четко, ясно, без оговорок отвечать на поставленные мною вопросы! – жестко произнес Кичкин, сжал правый кулак, словно намереваясь ударить по столу, точь-в-точь, как это делал Петр Кирыч. – Мы с вами не на званом обеде. Идет официальный допрос. Итак, фамилия, имя, отчество?

– Пишите. Русич Алексей Борисович. Национальность – русский, год рождения – 1943, под судом и следствием не состоял, в плену и оккупации не был, в других партиях – тоже.

– Шутите? Знаю, в других партиях вы, конечно, не состояли, но по своим убеждениям и действиям вполне могли бы сыграть на руку врагу.

– Какому еще врагу? – Русич не мог скрыть презрения к этому самодовольному чинуше.

– А тому самому, что радуется каждому нашему проколу в экономике.

– Это демагогия. Спрашивайте по существу.

– Ладно. Коль вы такой скорый, гражданин Русич, я готов помочь вам быстрей завершить формальности. Скажите, вы занимали на заводе «Пневматика» должность начальника отдела технического контроля?

– Занимал? Я, кажется, пока еще не освобожден от должности. Или у вас есть иные сведения?

– Хотите добрый совет? – Следователь вышел из-за стола, подошел к Русичу.

– Хочу.

– Не стоит морочить друг другу голову. Дело ваше настолько прозрачно, документы и факты настолько точны, апробированы, юридически достоверны, что нет ничего лучше, чем сразу во всем чистосердечно признаться.

– В чем?

– С дураками – морока, умные люди понимают: чем раньше сядешь, тем быстрее выйдешь. – Кичкин упивался своей властью. Наверное, это было его первым крупным делом.

– Подскажите, в чем я должен признаться? В халатности? В злом умысле? – Алексей впился глазами в порозовевшее от волнения лицо Кичкина, подумал о том, что молодой следователь сейчас встанет из-за стола, громко рассмеется, обнимет за плечи: «Прости, дружище, мы с Петром Кирычем решили припугнуть тебя, малость подшутить». Мысль показалась вполне реальной. Достаточно насмотрелся на действия сыщиков и преступников по телевизору. Те действительно были изощренными рецидивистами, умели хитроумно заметать следы, стреляли из пистолетов, совершали головокружительные виражи на автомобилях, а он… какой к черту преступник? Ни умысла не имел, не нажился. На сберкнижке хранит заветные семьсот рэ на «черный день», который, судя по всему, приближается.

– Вы, конечно, безвинная овечка, ничегошеньки за собой не числите? – прищурился Кичкин. – Хорошо, я вам кое-что напомню, освежу память. Вы подозреваетесь в злостной халатности, разгильдяйстве, в незаконном присвоении денег. И еще, если этого мало, обвиняетесь в обмане руководства. Правда, статьи на этот счет в уголовном кодексе, на ваше счастье, не имеется.

– Послушайте, – не выдержал Русич, резко поднялся, обвинения звучали чудовищно, – если мне и суждено за что-то ответить перед законом, то это будет рукоприкладство.

– Минуточку! – Кичкин нажал кнопку, и тотчас на пороге комнаты вырос милиционер. – Повторите последнюю фразу! – повернул торжествующее лицо к Русичу.

– Я сказал, что если услышу еще одно оскорбление со стороны следователя, то набью ему морду.

– Слышали? – спросил следователь милиционера. Тот мотнул головой. – Прекрасно, – почти пропел Кичкин, – так и запишем: угроза должностному лицу во время исполнения служебных обязанностей. – Записав что-то в протокол, откинулся на спинку стула, отпустил милиционера, будто даже чему-то обрадовался. – Ударили бы меня, а? Семь бед – один ответ. Помните анекдот? Мужичок приходит к начальнику милиции: «Я убил свою тещу». «Прекрасно, – говорит начальник, – заодно убей и мою. Все равно получишь расстрел». Каково, а? Вы себя выдаете с головой, Русич. Честному человеку бояться нечего. Он спокойно отметет необоснованные обвинения. – Русич понял: Кичкин не так прост, как ему вначале показалось.

– Волнуюсь потому, что все обвинения ложны.

– Вот те раз! – удивился Кичкин. – Откуда же они взялись?

– Состряпаны по указанию директора завода «Пневматика». Скажите, что я ошибся?

– Грубый прокол, догадки, – Кичкин скривился, как от приступа зубной боли. – Зачем бросать тень на уважаемого человека, он виновен лишь в том, что долго терпел ваши выходки. Да, да! За оговор также имеется статья. Не стоит вам и дальше разматывать катушку, получите на полную. Возможно, я ошибаюсь? У вас есть против Щелочихина весомые факты? Молчите. Что ж, продолжим. Знакома вам эта красная папка?