Чтение онлайн

В служебной записке, адресованной командующему оккупационными силами в Японии генералу Дугласу Макартуру, Уиллоуби дал следующую рекомендацию: «В условиях постепенного усиления влияния военных и превращения их в доминирующий фактор японской политики, которое завершилось назначением Тодзё на пост премьер-министра в 1941 г., Бутокукай всё чаще стал использоваться как средство привития милитаристского духа массам Японии… Организация была преобразована в военных целях, а в ее программу были включены штыковой бой и стрельба… Роспуск Дай Ниппон Бутокукай приказом императорского правительства Японии рекомендован согласно условиям параграфа If меморандума SCAPIN 548 на том основании, что данная организация предоставляет военное или квазивоенное обучение и обеспечивает увековечивание милитаризма и воинственного духа в Японии». Параграф 1 f меморандума SCAPIN 548, в свою очередь, гласил: «Запретить создание любой политической партии, ассоциации, общества или любой другой организации, а также любой деятельности любого лица или группы лиц, чьей целью или результатом действий будет поддержание военного или квазивоенного обучения». В соответствии с этой запиской японскому правительству в устной форме была дана инструкция включить Дай Ниппон Бутокукай в список организаций, перечисленных в приложении «А» меморандума SCAPIN 548, и распустить его, включая все его отделения, а также любые организации, которые контролировались ДНБК или были его дочерними структурами. 31 октября 1945 г. Общество воинской добродетели Великой Японии прекратило свое существование.

Сегодня мы знаем, что запрет на преподавание боевых искусств в Японии действовал недолго. Помимо сугубо практических причин, о которых мы расскажем в следующей главе, при его отмене американскими аналитиками руководило чёткое понимание того, что в соответствии с особенностями японской этнопсихологии, этот народ, потерпев поражение в войне, способен быстро перестроить свое отношение ко многим, казавшимся прежде ультранационалистическими, элементам своего мировосприятия и готов воспринимать их лишь как стержень национальной культуры, как часть национального наследия, национального характера — без акцента на агрессивности и одиозном национализме. Американские командиры и начальники, в свою очередь, с большим вниманием отнеслись к рекомендациям своих экспертов.

Много позже Мисима Юкио писал в своём эссе «Солнце и сталь»: «Создание новой идеологии начинается с попыток сформулировать главную, пока ещё не вполне определившуюся идею. Перед тем как приступить к ловле, рыбак долго выбирает удочку по руке; точно так же поступает и фехтовальщик, тщательно подбирая бамбуковый меч нужного веса и длины. Когда же человек собирается изменить свое мировоззрение, он присматривается к смутно рисующейся ему концепции, пытаясь придать ей то одну форму, то другую, и в конце концов находит приемлемый образ, после чего идея делается его подлинной собственностью, проникает ему в душу» [66] . Выдающиеся мастера будо начала XX в. — члены Дай Ниппон Бутокукай„их друзья и единомышленники пытались найти в созданной японским обществом философии кокутай свою «главную, пока ещё не вполне определившуюся идею». Им показалось, что они нашли её — идеологию солнца и стали, когда японское знамя с изображением красного круга хино мару необходимо было нести «диким», по их представлениям, народам с помощью меча. Идея проникла им в душу; воспитанные на ценностях оёмэй—мгновенного следования чувству, повиновения интуиции, они бросились рьяно и бездумно воплощать ее в жизнь с помощью стали. Беда и вина этих людей заключалась в том, что они недостаточно внимательно «присмотрелись» к концепции этой идеи, «не взвесили меч в руке» и не заметили, как она опасна для мира и для них самих, сколько величайших бед она способна принести, и как грубо переворачивает она их же собственные представления о благородстве и добродетели. Впрочем, сам Мисима, так точно описавший то, как надо действовать, когда пришло время действовать ему самому, поступил в точности, как его предки, и… лишился головы с третьего удара неумелого фехтовальщика [67] .

Сильнейший психологический стресс, пережитый японцами в результате внезапного для большинства из них поражения в войне, находил порой самые неожиданные проявления. В 1950 г. буддийский монах сжёг один из красивейших храмов страны — «Золотой павильон» Кинкакудзи. Пожар великолепного сооружения можно было считать своеобразным символом крушения прежней Японии, точно так же как и его восстановление в 1955 г. — знаком возрождения и началом строительства новой, совсем иной страны. Но еще прежде, чем над крышей Кинкакудзи поднялось золотое изваяние волшебной птицы Abo — Феникса, произошло воскрешение, казалось бы, вновь, как и в конце XIX в., безвозвратно утраченных боевых искусств.

«Постепенное возрождение занятий всеми дисциплинами началось с того момента, когда в 1947 г. союзные державы решили сохранить некоторые классические будзюцу и создать новую современную дисциплину, тайхо-дзюцу (искусство задержания), в качестве мер по самообороне, необходимых при подготовке японских полицейских для довольно децентрализованной системы охраны правопорядка в Японии. В следующем году кэндо и дзюдо были признаны необходимыми для обучения личного состава правоохранительных органов дисциплинами; и уже переориентированные в сторону спорта эти современные дисциплины стали доступны для широкой публики. Вначале к этим, ставшим спортивными, дисциплинам японская общественность относилась довольно настороженно, и занятия ими не нашли широкого распространения. Однако их популярность стала расти, когда служащие в различных родах вооруженных сил поголовно увлеклись кэндо, дзюдо, каратэ-до и айкидо; многие японские специалисты жили за счет обучения этим дисциплинам», — писал об этом свидетель тех событий Донн Дрэгер [68] [69] .

Процесс запрещения основных японских будо — дзюдо, кэндо, кюдо и каратэ — шёл непросто, и точно так же нелегко решался вопрос их восстановления. До сих пор эта история выглядит изрядно запутанной даже для самих японцев. Основным камнем преткновения в ней служат два момента: насколько серьёзным было это запрещение и какими именно видами будо нельзя стало заниматься. Даже поверхностный анализ имеющихся документов ясно показывает, что сформировавшееся сегодня среди поклонников боевых искусств, как на Западе, так и в самой Японии, представление о «жестоких карательных мерах» против боевых искусств, строжайшем запрещении практиковать что бы то ни было кому бы то ни было, не имеет под собой никаких реальных оснований. Имидж будо, как пострадавшей от послевоенных репрессий части национальной культуры обусловлен скорее виртуальной или психологической, чем реальной, составляющей. Японцы, таким образом, под давлением победившей силы признали свою неправоту, поражение и необходимость «покаяться в грехах». Они лишь исполнили своеобразный ритуал очищения, прежде всего, в своих собственных глазах. Своеобразным, растянутым во времени на многие десятилетия, покаянием стало и акцентирование внимания неофитов, в том числе и иностранных, на тяжёлом ударе, который якобы выдержали японские боевые искусства. Но что же, помимо ритуализированного покаяния, произошло на самом деле? А вот что.

Оккупационные власти в лице Верховного командования силами союзников в Японии (то есть, по существу, командование американским контингентом и лично генерал Дуглас Макартур) запретили лишь преподавание и обучение в школах и университетах кэндо, дзюдо, кюдо и каратэ: «Классические виды спорта, которые поощряют военный дух, такие как кэндо, должны быть полностью удалены из программ. Физическая культура не должна быть связана с сэйсин кёику (духовным образованием)» [70] . Эта установка американского командования принципиально важна! Согласитесь: удаление будо из программ обучения в школах и университетах и тотальный запрет единоборств — не совсем одно и то же. Нельзя не отметить, что для российского читателя — любителя единоборств эта ситуация должна быть по-особому понятна, близка и волнующа. Во времена Советского Союза, через полтора десятка лет после самого появления каратэ и вскоре после начала проведения соревнований по этому виду единоборств, история его развития была прервана Указами Президиума Верховного Совета РСФСР № 6/19 и № 6/24 «Об административной и уголовной ответственности за нарушение правил обучения каратэ» от 11 ноября 1981 г. Тогда же было принято и изменение к ст. № 219/1 Уголовного Кодекса РСФСР — об уголовной ответственности за «незаконное обучение каратэ». Через два с половиной года Спорткомитет СССР издал приказ № 404 «О запрещении обучения каратэ в спортивных обществах». И здесь налицо было запрещение преподавания, а не запрет на тренировки, но принципиально важным нам кажется отметить, что в Советском Союзе запрещение преподавания могло повлечь автоматическую, хотя и негласную, ликвидацию практики. Этого не произошло по причинам, которые никак не мог предусмотреть ни Спорткомитет, ни МВД, но это тема другого исследования. Безусловно, в любом случае сложно представить себе тренировку без преподавания и учеников без учителя, но в советском варианте ситуация оказалось особенно сложной. Кризис застиг у нас единоборства на подъеме, когда роль наставника, методики (и без всякого запрещения практически полностью отсутствовавшей) была особенно важна и востребована: нет учителя — нет занятий. Что и говорить: многие помнят, что в те годы любой человек с чёрным поясом казался непревзойдённым мастером, а тренировки порой вели те, кто сам начал заниматься лишь несколько месяцев назад!

В Японии 1945 г. всё выглядело вроде бы очень похоже, но на поверку оказалось совсем иначе. В стране имелось неколько миллионов профессиональных будока, сотни выпускников Будо сэммон гакко (школа прекратила свое функционирование с 1946 г.), которые могли продолжать тренировки, невзирая на запрет, так как эти занятия никак не были связаны с проблемой преподавания в школах или университетах. Обладая довольно высокой квалификацией и продолжая заниматься сами по себе и не будучи, в отличие от бывших самураев начала периода Мэйдзи, зависимыми материально от своих занятий, они сравнительно легко могли пережить запрет и, собственно, именно так и произошло.

Второй, для многих не вполне ясный и сегодня, вопрос относится к видовой сфере ограничения занятий. Запрещено было преподавание всех видов будо, но по одному из них — каратэ — потребовалось особое разъяснение специалистов американского штаба и японских сановников: «Да, каратэ тоже запрещено» [71] . Однако классическая современная трактовка той истории изложена в нашем интервью с известным каратэка Танака Тёго: «Традиционные виды японских будо — кэндо и дзюдо — были запрещены тогда оккупационными властями. Американцы, напуганные пилотами смертниками камикадзэ, опасались, что с помощью практики традиционных будо японцы будут поддерживать в себе самурайский дух бусидо, и “закрыли” кэндо и дзюдо… Но вот что интересно: всё это время каратэ оставалось открытым, оно было разрешено, оно существовало!» [72] Сегодня мы знаем, что это не так, — вроде бы запрещено было практически всё, но… как-то нерешительно и, повторимся, сам запрет действовал лишь на преподавание и только в школах.

Ещё одно отличие японской действительности от советской заключалось в том, что японские наставники могли не опасаться, что, преследуя на самом деле за преподавание, например, каратэ, их привлекут к ответственности за, скажем, «изготовление и сбыт порнографии» или за фарцовку, кстати, самый процветающий бизнес в послевоенной Японии. Ну и наконец, совсем уж странным для нас выглядит то, что в период «запрещения» будо практически по всем их видам проводились соревнования [73] . А «запрещённое» дзюдо даже объединилось во Всеяпонский союз, глава которого, сын и преемник Кано Дзигоро, Кано Рисэй обращался к командующему Силами союзников генералу Макартуру с просьбой о разрешении именно преподавания дзюдо и включения его в школьную программу [74] — после запрета не прошло и трех лет! Одновременно очень активно шёл процесс образования ассоциаций, прежде всего, дзюдо и кюдо, проводились соревнования и в других видах будо, таких, например, как айкидо, которое именно после войны начало набирать силу. Начали формироваться и новые, в дополнение к уже зарегистрированным в ДНБК ещё до войны, федерации и клубы каратэ.

В таком случае против кого был направлен запрет? Против обычных японцев? Против школьников и студентов? Конечно’же, нет. Как видно из документов, дискриминационные меры были обращены, в первую очередь, против наиболее одиозных носителей идеологии бусидо, какими они казались американцам тогда, в условиях только что заключенного мира — после долгой и кровопролитной войны, начавшейся вероломным нападением на Пёрл-Харбор. Виновным в области боевых искусств был объявлен не какой-то отдельно взятый их вид — дзюдо или кэндо, или каратэ, или кюдо, и не все виды будо в целом, а конкретная организация — Дай Ниппон Бутокукай. Это было справедливо и объяснимо: как мы помним, американцы с начала войны пристально наблюдали за чётко организованной структурой, в руководство которой входили отставные генералы, принцы, руководители тайных обществ, и идейной базой которой на тот момент служило кокутай — учение не вполне понятное, но известное тем, что на нем основывалась идейная политика ближайшего союзника нацистской Германии, и тем, что оно стало оправданием жестокого завоевания почти всего Азиатско-Тихоокеанского региона. И было уже абсолютно не важно, что практическая опасность Дай Ниппон Бутокукай непосредственно для США никогда и никем в этой стране не была подтверждена — организацию занесли в списки «потенциально опасных», пусть даже допросы её членов и не выявили их принадлежности ни к японской шпионской сети, ни к какой-либо подготовке диверсантов или террористов. Информация же о том, что переел началом занятий кэндока совершают поклон в сторону южной стены додзё, если и выглядела подозрительной, то к факторам прямой угрозы отнести её было всё же затруднительно [75] .