Чтение онлайн

И пытался развернуть, читать, но непослушные пальцы прорвали тонкий газетный лист. Скомкали. Швырнули на пол. На перчатках остался запах типографской краски, и Брокк тер ладонь о сиденье, пытаясь избавиться от него.

Не выходило.

Были ворота и подъездная аллея, вдоль которой еще горели фонари. Белый их свет мешался с тусклым солнечным. Белый снег.

Белый мрамор статуй. Белесое кружево льда на лужах.

Белый полумесяц.

Крыша дома.

Он стоит, ощущая холод сквозь подошвы ботинок, надетые на босу ногу, они велики и норовят соскользнуть. Надо перешнуровать, но после обращения рука почти не слушается. Ноющая боль, тупая, выматывающая, как в первые дни, когда казалось, что проще содрать никчемную нашлепку, чем сжиться с нею. Брокк наклонился и, зачерпнув колючий снег, вытер лицо.

Облизал губы.

Пить хочется… и он пьет снег.

…а рука вдруг немеет. И железные пальцы повисают бессильно. Брокк пытается пошевелить ими, но не ощущает ничего, кроме немоты.

Проклятье.

И рукав постепенно намокает. Железо и кровь, кровь и железо, знакомый такой запах.

– Недоброго дня, Мастер. Мне сказали, что я вас здесь найду, - Кейрен из рода Мягкого олова протянул флягу, и Брокк вспомнил, что хочет пить.

Безумно хочет пить.

Руку протянул и металл вдруг ожил, коснулся металла, сминая.

– Извините.

– Ничего, - Кейрен успел убрать руку.
– Будет повод приобрести новую. Вижу, не только у меня жизнь не задалась…

Чай из пробитой фляги стекал в рукав, разбавляя кровяно-железную смесь. И Брокк едва ли не с наслаждением чувствовал, как следом идет холод.

Боль - это хорошо, это значит, что он все еще жив. И рука будет работать.

Позже.

– От меня жена ушла, - пожаловался Брокк.

– Какое совпадение.

– И от вас тоже?

– Не жена, - Кейрен неловко пожал плечами. Снова он в черном, и пальто расстегнуто, клетчатое кашне сбилось, съехало, и матерчатый хвост его свисал едва ли не до кармана, а второй выглядывал из высокого воротника.
– Просто женщина… одна женщина, которая очень мне дорога.

– Почему?

– Наверное, потому, что я не способен дать ей того, чего она достойна. Или просто, чтобы не мучиться.

– Хорошая причина, - согласился Брокк, скатывая искореженную флягу в шар.

– Легче стало?

– Немного.

– Повезло, - Кейрен сунул руки в карманы и сгорбился.

Тусклый. И пиджак расстегнут, на черную шерсть липнут снежинки, тают.

– Вы не замерзли?
– Брокк потер рукав, чувствуя под пальцами распухшую культю.
– Может, в дом?

Кейрен лишь пожал плечами. И уже в доме, скинув тяжелое пальто, уселся на корточках перед камином. Он протянул белые мертвые руки к огню, и тот отпрянул.

Брокк же, впервые не испытывая стеснения, стянул и пиджак, и рубашку, которой отер искореженную руку. Распухла. И кожа набрякла живым железом, которое просачивалось сквозь расширенные поры. Каждое прикосновение порождало боль острую, словно вспышку.

– Быть может, врача позвать?
– Кейрен наблюдал с вялым интересом.

– Не стоит. Польете?

Букет увядал.

Красные солнца гербер на привязи зеленых стеблей. Стебли ломались в руке. Осыпались лепестки. Вода неуловимо пахла илом.

– Уверены?
– Кейрен осторожно поднял высокую вазу.

– Уверен. Надо смыть корку, станет легче.

Следовало бы подняться наверх, в ванной комнате в туалетном столике прячется серебряный таз и кувшин с высоким узким горлом. Бритва в черном бархатном футляре. Чистое полотно.

Бутыль со спиртом.

…уже давно нет надобности, но Брокк не убирает.

Сойдет и вода из вазы, невелика разница. Вместо таза - фарфоровая миска, в которой лежали крупные красные яблоки. Их Брокк вытряхнул на стол, и яблоки покатились, падали они с громким неприятным звуком.

– Лейте.

Вода была холодной, показалось - обжигающей, и Брокк стиснул зубы, сдерживая стон. Кейрен разодрал остатки рубашки на полосы и принялся оттирать сукровицу.

– Терпите уж. Опыта у меня немного…

– Кто?

– Брат. Старший… разрыв-цветы и… иногда ему требовалась помощь, но всякий раз звать врача, волновать матушку. Просил меня. Сядьте куда-нибудь.

Он бросил пиджак на спинку стула, отправил следом жилет, оставшись в белой какой-то слишком уж яркой рубашке. Рукава он закатал. И подтяжки поправил.

А с прошлой встречи Кейрен похудел еще сильней.

Тощий. Жилистый.

Злой.

Откуда взялась эта злость? И главное, когда он успел измениться? Год - не так уж и много.

– Он как и вы не любил казаться слабым.

– Казаться?

– Казаться, Мастер, - Кейрен пинком подвинул стул и поинтересовался, - Бренди есть? Или коньяк? Виски сойдет тоже.

– В шкафу.

Виски - стоящая замена спирту. А спирт далеко.

– Пить будете или так потерпите?

Брокк покачал головой: пить нельзя, еще многое сделать предстоит. И Кейрен кивком одобрил решение.

– Не представляю, как бы я выдержал то же, что и он… или вы, - он плеснул из бутылки на руки, добавил в воду, прополоскал тряпку и предупредил.
– Жечься будет.

– Потерплю.

– И тогда терпели?
– пальцы его были чуткими, и боль отползала, поднималась выше к локтю, оставляя за собой полосы раздраженной, красной кожи.

– Тогда… тогда я не сразу понял, что произошло.

Стрелки-ножницы замершие на без минуты двенадцать. Качнувшийся маятник. Хруст стекла: колба была с дефектом. Удивление, порезанные пальцы, и кровь, наполняющая ладонь. Грохот и жар. Запах паленых волос, огненная волна по стене.

Брокк не ощущал боли, но смотрел, как превращаются в пепел дубовые полки.

Полыхнула бумага.

И сама стена, не выдержав удара, вдруг пошла трещинами. Он закричал, чувствуя, как загорается одежда, попытался сбить пламя, и тогда увидел, что руки нет.

– А когда понял, упал в обморок. Пришел в себя уже наверху…

…дом выдержал удар. И пламя удалось погасить быстро.

– Меня вынесли. Вызвали врача… бесполезно. Сказал, что такое не лечится. Кисть срезало чисто… а выше кисти - обгорело. Живое мясо. Жареное мясо.

Это - в прошлом. Настоящее же - Кейрен и четырехгранная бутылка бренди, которым он отмывает пальцы.

– Было больно, да. Порой мне казалось, что лучше бы я умер, чем такая боль. Орал… спать не мог. Дед заставлял пить опиум, порой силой заливал. Он был довольно сильным для своих лет, а я… началась лихорадка… и рука воспалилась. Гнить начала. Пришлось резать… хотели взять еще выше, за локтем, чтобы наверняка. Я сказал, что лучше сдохнуть. Не знаю, почему, но тогда казалось важным, чтобы не выше локтя.