Черный свет
Шрифт:
…Дальнейшее она помнила смутно, и благодарила за это собственную психику, защитившую ее хоть немного от этого развернувшегося кошмара. Отец вытаскивал маму, но сил его не хватало, и он дергал ее, большую, широкую, то доставая из воды, то снова окуная, ревя, как пароходная сирена, как загнанный в клетку зверь. Мать, обмякшая, со свесившимися руками и прикрытым волосами лицом, будто танцевала в его слабых руках, и этот последний жуткий танец завораживал.
Оленька все-таки расплакалась, напуганная скорее не спящей под водой мамой, хотя в ее возрасте уже бы следовало все понять, а отцовским диким криком. Она зашлась слезами, стоя в дверном проеме, девочка с огромными глазами, полными слез, но папа не обратил на нее никакого внимания. Взрослая Ольга ненавидела его за это – он мог бросить доставать мать, но потом обязательно должен был вывести ее, собственную дочь, еще ничего не понимающую, из комнаты, и тогда в ее голове не осталось бы всего, то что происходило после…
Он уложил мать прямо на пол – она едва поместилась в тесной ванной, полная, румяная, обмякшая, упал перед ней на колени, прижимая ладони к щекам, крича и крича одну фразу как молитву, как заклинание:
– Марина, очнись, Марина! Пожалуйста!
Оленька стояла над ними, возвышаясь, но чувствовала она себя такой маленькой и такой растерянной, что не хватало сил даже просто стоять. Она присела, протянула ладонь к маме и коснулась ее кожи – будто сырого, прокисшего теста, мягкого и податливого. Отец продолжал кричать и кричать, и только тут, взяв маму за безвольно откинутую вверх руку, заглянув в ее стекленеющее лицо, девочка все вдруг поняла, и понимание оглушило ее сильным ударом.
И тогда она заревела громче папы.
Дальнейшее все было как в тумане – застывающая на полу мама, сломленный, скорченный отец, то кричащий что-то в мертвое лицо, то пытающийся делать бесполезное искусственное дыхание, она, ревущая от дикого страха, вцепившаяся в стремительно холодеющую руку, словно в спасительный якорь… Затем были глухие удары в дверь, кричащие соседи, сирены на улице и кто-то ворвался в квартиру. Девочку дернули рывком, но она намертво вцепилась в мамину руку, будто все еще ждала от нее поддержки и защиты.
– Унесите девочку! – рявкнул кто-то и дернул ее еще сильнее, но Оленька только громче зашлась плачем, до боли сжимая рыхлую ладонь, которая никак не хотела подарить ей ответное рукопожатие.
Наверное, кто-то разжимал ее маленькие, побелевшие пальцы, отдирал от матери, чтобы, наконец, убрать от ребенка эту страшную картину. Оля отчаянно сопротивлялась, просила не забирать маму, звала ее и звала, а отец все сидел, почти не двигаясь, только шептал все что-то малоразличимое.
Кто-то подхватил девочку, плачущую, на руки, и унес, но она увидела через плечо этого незнакомца, как выволакивали из ванной не сопротивляющегося отца и приседали у белеющей мамы…
Кажется, ее закутали в одеяло, сунули кружку воды, и зубы ее отчаянно стучали по фарфоровой каемке. Соседка, присевшая на диван, испуганно притихшая, взяла ее на колени и баюкала, что-то едва слышно рассказывающая присевшему незнакомцу в темной форме. По коридору сновали полицейские, врачи, трещали мобильные телефоны и горько пахло валерьянкой. Ее отпаивали чем-то, о чем-то спрашивали, но она сидела молча, маленькая девочка с растрепанными белыми косичками, тупо пялящаяся в одну точку на полу.
Ольга уставилась в желтоватую столешницу, обхватив себя руками, точно так же, как и семнадцать лет назад. Какао, разбавленный алкоголем, давно остыл и осел на боках пузатой кружки, но девушка в нелепом халате с плюшевыми медведями, с черными комками грязных волос, с сероватым лицом в глубоких отметинах от заживших прыщей, со шрамом от падения, прочертившим левую бровь на неравные кусочки, все смотрела куда-то в свое прошлое. Впалые щеки отнюдь не добавляли ей шарма, она вся была худая и острая, а улыбка, которая редко касалась обветренных губ, порой обнажала частокол неровных, желтоватых зубов. Она вся была какая-то ошибочная, неправильная, замерзшая на маленькой кухне где-то на задворках забытого богом городка.
Утро было таким же понурым и серым, как и она сама. Укутавшись в широкий шарф, она, шаркая и сгорбившись, вышла из пахнущего кислой мочой и хлоркой, густо исписанного непечатными словами подъезда, постояла, глядя, как в стылых лужах отражается низкое темное небо в комковатых тучах, и побрела на автобус, уныло тащащийся сквозь разномастный поток машин по центральной улице.
Сыроватая влага забивалась в ботинки и облизывала щеки, заставляя брезгливо морщиться. Ольге пришлось бежать до автобуса, пока створки его не хлопнули с кровожадным лязганьем, проталкиваться сквозь хмурых людей, забивших тесное жерло под завязку… Подпрыгивая на ухабах и обдавая прохожих грязной водой, автобус ринулся прямиком в новый день.
Прислонившись к пыльному холодному стеклу лбом, Ольга едва не проехала свою остановку, задремав в тряске и агонии их дребезжащего автобуса посреди оживленной дороги. Вывалившись из духоты и резких одеколонов, она почти с наслаждением вдохнула городской смог полными легкими.
На рабочем месте как всегда кипела бурная, суетливая, раздражающая жизнь – кто-то заливался хохотом, кто-то сгорбился у экрана, печатая срочную новость, кто-то принес полный поднос кофейных стаканчиков и щедро раздавал окружающим. Ольга хотела, было, воровато зацепить один из них, но в итоге прошла мимо с непроницаемым лицом, стягивая с шеи покалывающий шарф.
– Оль, идем к нам! – окликнула ее одна из корреспондентов, стройная блондинка в обтягивающих лосинах и сапогах на высоком каблуке, улыбающаяся густо обведенными красным губами.
– Не могу. Работа,– Ольга выдавила кислую улыбку, стянула с плеч куртку и рухнула в отчаянно скрипящее кресло, пододвигаясь к монитору. Кипы бумаги завалили столешницу, похожие на шапки высоких гор, и она задумчиво поводила над ними рукой, думая, стоит ли нырнуть в рутину с головой, или начать с мониторинга сайтов.
Рядом раздался хохот, кто-то ворвался в длинный, широкий кабинет, исчерченный письменными столами с мерно гудящими, светящимися компьютерными мониторами. Ольга обернулась, бросила короткое «привет» и на секунду остановилась взглядом на яркой компании, люди в которой поднимали и хлопали по плечу новоприбывшего коллегу. Девушка посильнее натянула свитер на ладони и отвернулась к бесстрастному, равнодушному экрану.
Счастливые голоса больно ударяли в спину, кололи, как ледяные иголки, но Ольга защелкала мышкой, призывая компьютер очнуться от механической комы, и забила в поисковую строку адрес сайта, корреспондентом на котором работала. Точки забегали по экрану, показывая загрузку, а Ольге все хотелось быстрее с головой ринуться прямиком в поток самых разных новостей, только бы не чувствовать себя вороной в чернильном оперении, нахохлившейся на соседней ветке от беззаботной, гомонящей стайки счастливых воробьев.
Наконец броские заголовки и россыпь фотографий от искореженных, перекрученных машин до улыбающихся детских лиц с поделками из увядшей листвы в руках отвлекли ее от глуповатых, но искренних шуток, громкого смеха и обсуждения чьего-то пробитого колеса и необходимости купить мармелада к ужину. Информационный поток всегда отключал ее от реальности, и Ольга радовалась каждой такой возможности.
Перед лицом вспыхнули и расцвели окошками видеокамеры: по тропинкам текли ручейки из людей, сплошь и рядом облаченных в черные куртки и темные шапки, в медленной пробке едва волочились гроздья машин. Девушка сощурила близорукие глаза, переключаясь с одной камеры на другую, отслеживая, где слишком долго стоят крошечные брусочки автомобилей, едва различимые с дальнего расстояния, где пятнышками мигают огоньки «аварийки».