Чтение онлайн

–  Нет, нет,- успокоил его Горбачук.- Сейчас я сделаю так, чтобы мясо не портилось хотя бы день-два. А потом увезу его в центральную усадьбу.

–  А как сделать, чтобы оно не портилось?
– спросил Жар-гал.

–  Очень просто: провялить на медленном огне, то есть прокоптить,- объяснил Кузьма Егорович. Потом сказал Цыдену:-Пойдем со мной, старина. Вернемся на место происшествия. Ты поможешь мне разжечь там костер. Это нужно, чтобы отпугнуть хищных зверей, которые ночью обязательно прибегут на запах мяса и станут зариться на добычу, а добыча-то наша, а не их! Вот так. А утречком пораньше встанем, туши обработаем, как положено, разделаем и как раз вывесим коптить. Пока мясо коптиться будет, его тоже никто из зверья тронуть не посмеет, даже если мы уйдем. Зверь глуп - огня боится, человек умен - огнем живет!.. Ну, пошли, Цыден!
– Горбачук, не дожидаясь ответа, шагнул в темноту.

Цыден исчез следом за ним.

Петя с Жаргалом тоже хотели было тронуться с места, но Георгий Николаевич остановил их:

–  Поздно, поздно уж! Спать пора!

–  Мы только немножко посмотрим…- заныл Жургал.

–  И сразу же вернемся,- добавил Петя.

–  Па-ап, и я с ними!
– вскочил на ноги Толя.- Ну, па-ап…

–  С начальником экспедиции не спорят!
– сказал Георгий Николаевич шутливо, но твердо.- Между прочим, рысь, участвовавшая в сражении, по-видимому, бродит еще где-то не-подалеку от того места… Так что прошу уважаемых землепроходцев на покой!

И ребята улеглись.

А Горбачук с Цыденом тем временем поднялись вверх по распадку. С помощью карманного фонарика довольно легко отыскали в темноте и медведя и поросенка, и Горбачук подтащил поросенка к медведю. Собрав сухих дров, они с Цыденом развели костер. После этого Горбачук с видом человека, которому некуда спешить, уселся на обгоревшую кокору. Кажется, это была та самая, которую швырял медведь в кабана. Горбачук вытащил кисет, свернул козью ножку, прикурил, достав горящую ветку из костра.

Монотонно гудел лес. Между силуэтами крон высоких деревьев ярко горели крупные звезды. Они изредка перемигивались, словно делясь друг с другом своими тайнами. Горбачук молча курил. Он глубоко задумался. На лице его появилось выражение мрачное и угрюмое.

Так прошло с полчаса.

Цыден почтительно молчал, но под конец не выдержал:

–  А может, сейчас освежуем, Кузьма Егорыч?

–  Куда спешить?
– отозвался Горбачук.- До утра подождем. Ночью несподручно: с одного бока светло и жарко, с другого- темно и холодно,- добавил он и, видимо считая разговор на эту тему законченным, указал козьей ножкой на медведя и заговорил о другом: - Вот угораздило же косматого! А поди ж ты, считал себя сильнее всех! Не знал, что такое разъяренный кабан. Ох, уж эти кабаны! Иной раз даже и к домашнему кабану боязно подойти, если кто его раздразнил. Злая порода, хоть и жирная!

–  Как я рад, что пошел в такой поход!
– воскликнул Цыден, вспоминая подробности боя.- Если бы дома сидел, так ничего бы и не увидел. Эх, снимочки бы еще получились! Вот было бы здорово! Все-таки через телеобъектив снимал, - с надеждой говорил Цыден.

–  Ты что, ученик Георгия Николаевича?
– неожиданно спросил Горбачук.

–  Да, бывший ученик и сосед по квартире. Я у нею учился по седьмой класс.

–  А сколько всего классов окончил?

–  Девять.

–  А-а… А почему вы именно сюда, к нам, двинулись? Из-за этого самого Бургэда, что ли? Он кто был?

–  Бургэд? Комиссар. При царе он батраком работал у какого-то богача. Потом с большевиками познакомился и пошел против своего хозяина. Сослали его на каторгу. Бежал от-туда вместе с русскими революционерами, воевал в партизанском отряде против белогвардейцев-каппелевцев и иностранцев. Погиб от руки коварного врага. Так Георгий Николаевич рассказывает…

–  Эх,- вздохнул Горбачук,- жив был бы, стал бы большим человеком, не иначе. Может быть, даже начальником заготконторы…- проговорил он, и Цыдену показалось, что егерь иронизирует.- Значит, его родной улус - Урочин? Директор Филимонов вроде бы так говорил. Есть, есть такой улус за перевалом. Но сейчас там мало народу живет, почти все перебрались на центральную усадьбу колхоза. Давненько я там не бывал. Точно не скажу, а кажется, осталось в Урочине всего-навсего несколько дворов. Но гак или иначе, мы там побываем. На самом деле, нельзя же забывать героев, отдавших жизнь за Советскую власть! Тем паче, обком партии настойчиво напоминает учителям, что ходить по следам боевой славы для детей так же полезно, как принимать витамины…

И снова послышалась Цыдену в голосе Горбачука насмешка.

–  Не знаю, может быть, вы и правы,- сказал Цыден.- Но, по-моему, Георгий Николаевич сам придумал этот поход. Он ведь историк и все время разыскивает что-то или кого-то, старается заполнить «белые пятна» в биографиях выдающихся деятелей и воинов революции, гражданской и Отечественной войн. Он у нас такой. Много неизвестных историй он уже раскопал и напечатал в газете статьи, которые с интересом читают все.

–  Сам придумал, говоришь?
– усмехнулся Горбачук.- Тогда, выходит, он выслуживается, хочет подзаработать на старости лет политический капиталец. Зачем? Ну, хотя бы для того, чтобы приличную пенсию получить, так называемую персональную, или завоевать расположение местных властей, орденок к шестидесятилетию схватить. Ты, брат, наивен, а он хитер, знает, что к чему. Черта с два ему задаром таскаться по таким вот таежным дебрям. Будь уверен, он своего добьется! Не так-то он прост, как всем вам кажется. Я человека сразу вижу…

Цыден слушал Горбачука и не мог понять, шутит он или говорит всерьез. И промолчал, хотя было ему обидно за учителя, которого он уважал.

–  Значит, он собирает и данные о последней войне?- спросил Горбачук.- Неприятное занятие…

–  Почему же неприятное?

–  Почему? Эх, видел бы ты эту войну, как мы, своими глазами!.. Сколько человеческих жизней унесла эта трижды проклятая война! Сколько замечательных людей погибло, трудно сосчитать! У меня отца и мать живьем сожгли в хате фашистские гады! А сестру угнали неведомо куда. Так и не воротилась она домой. Видно, умерла где-нибудь на чужбине. А младший мой брат без вести пропал. Вот и остался я бобылем, один-одинешенек… Ни отца, ни матери, ни сестры, ни брата… - В голосе Горбачука прозвучали горечь и боль.- И все война, все она… И вот дал я себе самому слово никогда не возвращаться в те края, где столько крови родимой пролито… Век бы не видеть мне этих мест… Хоть и родные мне они…

Горбачук умолк. Молчал и Цыден. Потрескивал костер, бросая во все стороны красные дуги искр.

Цыдену стало неловко. Он корил себя за то, что не сразу понял Горбачука, этого, как теперь казалось, мученика, претерпевшего столько горя от войны.

–  Да, нелегкая вам доля досталась…- собравшись с мыслями, проговорил Цыден.- Я читал, как фашисты сжигали тысячи людей в печах, как делали абажуры из человеческой кожи… В общем, современные, «культурные» людоеды!

–  Верно, людоеды. Правильно говоришь, хлопец. Если б я угодил к ним в плен, и со мной бы так было. Спасибо другу боевому - вынес он меня с поля боя, когда контузило меня под Орлом. Почти полгода в госпитале провалялся, потом отпустили по чистой. Уцелел, как говорится. Да вот ведь - до сих пор иной раз голова кругом идет, шумит в ушах. В эти дни чувствую себя получеловеком, лежу ни живой ни мертвый. Задыхаюсь, как рыба без воды. Хорошо еще, что воздух на Байкале как вино. Только он и выручает. Вот дела-то какие! Надо сказать, весьма неважнецкие…- тяжело вздохнул Горбачук.

–  Вы, кажется, с Украины?
– спросил Цыден.

–  А ты откуда знаешь?

–  Ведь Горбачук - это украинская фамилия. Верно?

–  Верно. Винницкий я.

–  А как вы чисто говорите по-русски!

–  Конечно, за эти долгие годы я к русскому привык… Четверть века почти, не шутка!

–  Пройдет еще четверть века,- улыбнулся Цыден,- и станете вы, Кузьма Егорыч, настоящим бурятом!

–  И это неплохо,- согласился Горбачук.- Я и сейчас много бурятских слов знаю: «тала» - друг, «нухор» - товарищ, «омоли» - омуль, «мяха» - мясо, «сан» - чай, «тамхи»-табак, «булган» - соболь, «гахай» - свинья, «баабгай»-медведь, «шоио» - волк, «ой» - лес, «модон» - дерево…

–  Вот видите!

–  Вижу, Цыден! Между прочим, раз уж заговорили об учителе… А сам-то он на фронте был или только записи ведет?

–  Был на фронте, был, а потом в фашистском концлагере, то ли в Дахау, то ли в Орадуре, сидел .

–  В Дахау?!
– переспросил Горбачук и потупился.

–  Вы знаете этот концлагерь?
– осторожно осведомился Цыден.

–  Дошел до меня слух, будто бы в Дахау сожжен мой младший брат. Учителю повезло, раз он живым и невредимым из ада вырвался…