Черный ветер
Шрифт:
А между тем руки людей, перехватывая волосяную веревку, все ближе подбираются к нему. Так и мелькают они, эти крюкастые руки, покушающиеся на свободу красавца скакуна, на его безмятежную молодость.
Гатып осторожно подкрадывается почти вплотную к коню с кожаными путами в руках. Он должен надеть эти путы на ноги скакуну. Это не просто: конь сопротивляется как может, норовя лягнуть, ударить копытами. Тут не поможет и ловкость Гатыпа. И снова вступает в борьбу грубая сила. Табунщики захватывают ноги коня толстой веревкой и, неожиданно дернув ее в сторону, валят скакуна на землю. Наконец опутан молодой конь: стянуты передние ноги, на голове - недоуздок. Теперь уж коню деваться некуда. Он попал в руки людей. В те самые руки, которые только что так осторожно, но так неотступно надвигались на него.
Но табунщики знают: торжествовать победу еще рановато. Конь еще покажет им, что такое дикая и слепая сила его…
Почти волоком тащат коня из-за ограды, привязывают его к столбу-коновязи. Гатып набрасывает ему на спину потник. Конь вздрагивает, попрыгивает, стараясь сбросить и его. Но и это ему не удается: не проходит и минуты, как поверх потника сидит уже седло, а под брюхом крепко-накрепко стянуты подпруги. Поверх недоуздка надета па голову еще и крепкая узда.
Теперь Гатып отвязывает коня, змейкой прыгает в седло. Дикий скакун, снова почуяв свои возможности, бросается в самые неожиданные сальто и кренделя, откаблучивает такие неожиданные выкрутасы и фортели - лишь бы сбросить наземь проклятого седока. Прыгает, брыкается на одном месте, встает на дыбы и кружится, вертится, снова прыгает, мотает головой… Но напрасно. Оседлавший его человек- Гатып. А Гатып - это Гатып! Он держится в седле, будто прирос, он не отцепляется, не падает. Нет, невозможно скинуть его, невозможно!
Однако скакун все еще не верит в это. Целый час уходит, чтобы убедить упрямого скакуна, который здесь демонстрирует всем окружающим свое близкое родство с ослом, в бесполезности сопротивления. Скакун устал, он весь дрожит, тело его мокро от пота. Тогда Гатып оставляет коня в покое, снова привязывает его к коновязи. Первый урок окончен.
А на следующее утро все повторяется сызнова, но только теперь уже без пут.
Почуяв, что ноги свободны, скакун бешеным галопом бросается в степь, словно камень, выпущенный из пращи. Но седок по-прежнему сидит на его спине. И снова - словно прирос. Ноги наездника впились в бока, зажимая их до предела.
После многокилометровой скачки сходит на нет дикое упрямство коня, он устает, переходит на шаг.
На третье утро запрягают его в телегу. И если к всаднику он успел уже немного привыкнуть, то этот проклятый и непонятный груз, это гнусное дребезжание и тарахтение донельзя раздражают скакуна, и он снова опрометью мчится в открытую степь. Телегу подбрасывает и подкидывает, заносит на рытвинах и ухабах, кажется, будто колеса ее оторвались от земли и не катится она, а летит по воздуху. Грохот и шум становятся невообразимыми. Ох, ох, еще мгновение - и разлетится, рассыплется телега на мелкие обломки! Если коня удается направить на дорогу, то пыль стоит черным столбом. Так хочется скакуну оторваться от пугающей его телеги! Так хочется… Но опять-таки приходится покориться железной воле человека. И судьба коня решена - он больше не принадлежит себе, он приручен.
– Вот и все!
– говорит Гатып, отирая пот со лба.- Теперь, Цыден, можешь спокойно на нем дрова и сено возить, верхом ездить, джигитовать.
…Все это вспоминает Цыден неспроста. Шум и грохот, дикая скачка - все это слышится ему в симфонии разбушевавшейся стихии Байкала.
Но если коня можно приручить, то не под силу людям утихомирить волны озера-моря. Один только ветер-батыр - хозяин над ним. Это он, как только пожелает, треплет могучие воды, вздымая их к небесам, и он же запросто укрощает их, ниспосылая на них сонную тишину, незыблемую гладь и обманчивый, коварный штиль, способный заманить незадачливого путника далеко-далеко в морскую степь…
Нет, не прост и не откровенен ты с нами, седой Байкал! И все же с силой людской не шути и ты! Приручил ведь человек единственную дочь твою, красавицу Ангару, сбежавшую от тебя, старика, с Енисеем-батыром. Приручил, что ни говори. И ты, старина, расписался в бессилии своем.
Под шум дождя и завывание ветра вспоминает Цыден старинную легенду о Байкале, Енисее и Ангаре. Громадную скалу швырнул седобородый Байкал вдогонку беглецам. Но не догнала их скала, упала у истока и зовется с тех пор Шаман-камнем. Припомнился Цыдену и небывалый потоп, о котором ему когда-то рассказывал дед, потоп в устье Селенги, поглотивший сто лет назад целых двести квадратных километров береговой прибайкальской земли. Какие только мысли не лезут в голову, когда бушует ураган!..
«Сидели мы и беседу вели о том о сем,- медленно говорил дед,- и послышался вдруг из-под земли страшный гул, закачалась земля под ногами. Землетрясение началось. Большая волна на Байкале поднялась, высокой стеною встала, да и пошла эта стена (шайтан ее гнал!) прямо к берегу, на людей! С силой бешеной грохнулась в берег песчаный, превратилась в живую шаманку, в пляс пустилась, окаянная, захохотала дико, взметнулась вверх на десятки саженей, закувыркалась там, как только одно наваждение дьявола может, и так же нежданно-негаданно, рассыпавшись на брызги сверкающие, вниз устремилась, упала, будто под землю ушла. А после - еще волна, и еще, и еще… И все такие же огромные. Волна за волной, за волной волна… И всё дальше и дальше, всё дальше на берег. Разбежались люди кто куда. А вода, бурлящая и кипящая волнами, морская вода залила все вокруг. Земля все еще колыхалась под ногами, все еще слышался глухой протяжный гул из самой ее середины, и всё новые, новые, новые волны набрасывались на землю. Много суши, ой, много, Цыден, ушло тогда под байкальскую воду. Суматоха великая поднялась среди зверей и птиц, напугала до смерти людей. Тонули люди, так и не поняв, что к чему, откуда идет божья кара и за что. Рушились под безжалостными ударами воды и земли людские жилища и скотные дворы, падали вековечные деревья, переломленные, как травинки, или вырванные с корнем. И только отдельные счастливцы сумели взобраться на бревна от разрушенных домов, на комли сломленных деревьев, ухватиться за что попало, за все, что хоть как-нибудь держалось на поверхности воды, гонимой нечистой силой. Люди и звери были равны теперь перед богом, одинаково стремились к одному: спасти свою жизнь; рядом сидели на деревьях и досках, как во время ноева ковчега, вместе дрожали от страха, несомые неведомо куда разъяренными волнами. Рядом сидели зайцы с волками, колонки и медведи, горностаи и лисицы, хорьки и соболя, люди и мыши, суслики и сеноставки, бурундуки и всякая прочая мелкота…»
Так рассказывал дед. Казалось старику, что перед лицом стихии равно бессильны и человек и мышь. Жаль, что не дожил старик до наших дней. Увидел бы, как силен человек!
…После полуночи шторм постепенно начал стихать. Ослабли удары волн, унялся дождь. И только где-то далеко на юге изредка все еще сверкали молнии да слышался отдаленный гром. Цыден, убаюканный тихим шелестом ветра в густой хвое, музыкой утихающей грозы и видениями давно минувшего, очарованный непередаваемо самобытной и прекрасной мелодией природы, постепенно погрузился в сон.
Глава вторая
«ЛЮИС» ИЛИ «Г0ЧКИС»?
Проснулся он довольно поздно, когда солнце уже сияло над каменистыми зубцами Баргузинского хребта. Потянулся, посмотрел по сторонам. Жаргал и Петя еще спали, укутавшись в байковые одеяла и плащи. А Кузьмы Егоровича не было уже на месте. Цыден потихоньку, чтобы не разбудить спящих, выбрался из палатки, подошел ко второй. Заглянул. Георгий Николаевич, Толя и Баярма тоже еще спали после тревожной ночи.
В нескольких шагах от палаток дотлевал, видимо давно уже разожженный Горбачуком, костер. Над костром медленно поднимался вялый синеватый дым. На таганке висел котелок с горячим чаем. Но где же сам Кузьма Егорович? Наверно, рулевой отправился к своей лодке, чтобы проверить, не случилось ли с нею чего во время шторма. Взяв полотенце и мыло, Цыден направился к берегу. Но Горбачука не оказалось и там. Куда же он исчез?
Однако рулевой не заставил себя долго искать. В ту же минуту донесся из-за толстых стволов лиственниц его спокойный, с легкой хрипотцой голос:
– Ага, наконец-то один проснулся! Поди-ка сюда, Цыден…
Цыден обогнул лохматые кустарники и увидел Горбачука сидящим в устье речушки с длинной удочкой в руках.
– Привет рыбаку!
– улыбнулся Цыден.
– На одном конце рыбак, на другом конце - червяк!
– отозвался Кузьма Егорович.
– А где же улов?
Горбачук молча кивнул в сторону.
Цыден подошел поближе, чтобы рассмотреть добычу Горбачука. В густой траве лежали, аккуратно сложенные, голова к голове, иссиня-серебристые хариусы и полосато-зеленые окуни. Рыба была довольно крупная, и юноша с восхищением посмотрел на рулевого.
– На завтрак хватит?
– спросил Горбачук.
– Еще как!-обрадовался Цыден.- Вы просто молодец!
В эту минуту Горбачук ловкой подсечкой выхватил из воды еще одного хариуса.
– Ну, все,- сказал он, наматывая леску на разборную бамбуковую удочку.- Отправляемся варить уху. Пошли. Пора наших сонливцев будить. А то так весь день уйдет.