Чтение онлайн

–  Ах вот как! Ну, погоди-ка ты! Не уйдешь!..
– выдохнул учитель, стремительно бросаясь к телеге и выдергивая ружье из-под сена. Щелкнув затвором, Георгий Николаевич вскинул карабин и неистово закричал вслед Горбачуку:

–  Сто-о-ой!.. Стрелять буду! Сто-ой, говорю!..

Горбачук, успевший отойти метров на семьдесят, быстро оглянулся и, сообразив, что дело принимает серьезный оборот, сразу же кинулся в сторону, к толстой корявой лиственнице, стоявшей на низком берегу Шаманки. Георгий Николаевич выстрелил в воздух. Горбачук скрылся за деревом. Вторая пуля чиркнула по боковой стороне лиственницы, выбив красную пыль из коры. Было видно, что Горбачук не задержался за лиственницей, а, заслонившись ею, побежал дальше и исчез за деревьями, густо росшими по берегам реки.

Тут только опомнились Цыден, Гасалтуев и Очиров.

–  Говорил-сказал же я Георгию Николаевичу, а он еще не хотел верить. Ы-ых!..- скрипнул зубами Гасалтуев.

И все трое кинулись к Георгию Николаевичу.

–  Возьмите ружья!
– скомандовал учитель и помчался догонять Горбачука.

Цыден и Очиров повернули к дому, а Гасалтуев побежал за учителем: ведь его карабин был теперь у Георгия Николаевича.

В это время выскочили из дома встревоженные ребята. Цыден и Очиров загнали их обратно и, строго-настрого наказав им ни в коем случае не выходить, стали лихорадочно собирать свои централки и заряжать их картечью. Наконец и они побежали вслед Левскому и Гасалтуеву.

Нагнали их почти у самого конца поляны. Там пасла овец жена Бадмы Очирова.

–  Гнедка подняла голову, посмотрела в сторону леса,- волнуясь, рассказала женщина.- Я посмотрела туда, а оттуда, со стороны реки, егерь идет. Быстро-быстро. Запыхался весь, дышит тяжело, будто за кем гонится. «Вы уже домой? Через хребет?» - спрашиваю. «Да, да!» - он отвечает. «Зачем так бежите? Ведь скоро устанете»,- сказала я. А он мне говорит: «Какой-то зверь пробежал, я за ним гнался». Только я хотела ему сказать, что выстрелы слышала, а он за повод хвать - и мне так сердито: «А ну, слезай!» Смахнул меня с седла, как перышко. Чуть не расшиблась! Хорошо, что земля мягкая и трава… Не успела я опомниться, а он уже далеко, во-он там, у хребта…- И женщина махнула рукой вверх по Шаманской пади.

–  Ой-ёй, удрал, барахло!
– вскричал вне себя Гасалтуев, кидая на землю свою полинявшую фуражку.

–  Упустили!.. Такого зверя упустили!..- закричал Георгий Николаевич.- Из-за вас! Из-за вашей неповоротливости!.. Это вы виноваты! Сколько я звал вас, а вы… И ты, и ты, и ты!..- В приступе отчаяния учитель схватился за голову.

–  Но откуда мы знали, что делать?
– проговорил Цыден.

–  Я же кричал вам «вяжите его», а вы даже не сдвинулись с места. Неужели не поверили мне? Эх, вы!..

–  Мы, конечно, виноваты, Георгий Николаевич,- сказал Цыден.- Но и вы виноваты не меньше нашего. Сколько мы ходили с ним по горам, а вы все молчали и ничего не говорили.

–  В том-то и дело, что я сам узнал его только сейчас!
– сокрушенно покачал головой Георгий Николаевич.

–  Ий-я, какой хитрый шолмос, всех нас вокруг пальца обвел!
– вскрикнул Бадма, встрепенувшись и скрипнув зубами.- Ишь, фронтовой офицер, говорит! Советскую власть защищал! Кровь свою проливал! Тьфу, черт! Как он ловко одурачил нас, паршивец! Ай-яй-яй!.. Ай-яй-яй, еще коня угнал! Как быть? Что делать? Ай-яй-яй, как шибко нехорошо получается!

–  Ой-вой, он коня до смерти загонит!..
– всплеснув руками, запричитала жена Очирова.

–  Ну хватит, не голоси!.. Скажи спасибо, что легко отделалась!..- прикрикнул на нее Бадма, но тут же, опомнившись, смягчился: - Теперь что сделаешь? Загонит так загонит, не загонит-так бросит… Нет, на коне он через перевал не проедет ни за что. У хребта коня бросит. Если только не загонит.- И, помолчав, Очиров решительно сказал: - Я пойду за конем. Все-таки собственность колхозная.

–  Не можно один ходить! Я с тобой, Бадма,- заявил Га-салтуев. Потом тихо, сквозь зубы, добавил: - Попадется на мои глаза - у меня с ним свои счеты!..

–  И я пойду с ними!
– сказал Цыден, с надеждой глядя на Георгия Николаевича.- Если придется ловить его там, у меня же централка. Пригодится…

–  Ты погоди, Цыден, не петушись,- усмехнулся Георгий Николаевич, понемногу приходя в себя.- Лучше трезво обсудим, как нам быть. Пожалуй, своими силами нам не поймать его - он уже далеко отсюда и, видимо, решил быстро дойти до заимки, забрать нужные вещи и немедленно скрыться из наших мест. Поэтому мы первым долгом должны сообщить милиции, чтобы она срочно перекрыла все дороги, тропы и перевалы, а если удастся, и водный путь. Ведь у него есть моторная лодка, он может перемахнуть через Байкал и уйти через Иркутскую область. Хорошо бы перехватить его на подходе к заимке, устроить засаду, но ведь милиция еще не знает, что здесь произошло, и при всем желании не успеет добраться до заимки раньше его. Пока мы сообщим милиции, пока она доберется до заимки, пройдет много времени… Отсюда вывод: нам надо идти по его следам, на всякий случай как бы перекрывая его возможный путь назад, через хребет. Пойдут трое: Очиров, Гасалтуев и Левский…

–  А я?!
– почти крикнул Цыден.

–  На тебя, Цыден, возлагается самая ответственная задача: как можно быстрее добраться до Баргузина и все как ест^ сообщить милиции. Может быть, подполковник Бадимбаев все еще там - тогда, конечно, сразу к нему. Не дадим уйти опасному преступнику!

–  Понял вас, Георгий Николаевич,- сказал Цыден.- А как же ребята?

–  Ждите меня в Усть-Баргузиие. Живите в гостинице. Еще лучше - в общежитии школы-интерната. Я напишу записку директору, чтобы он устроил вас до моего приезда. Езжайте на попутных машинах… Да, вот еще что. Цыден, ты оставишь мне свой оленебой со всеми патронами и патронташем. На всякий пожарный случай… Спасибо.

Георгий Николаевич взял ружье и стоя написал записку и вручил ее Цыдену. Затем вытащил из кармана пачку денег:

–  Это вам на все.- Обернувшись к жене Очирова, добавил:- Нельзя ли просить нашу хозяюшку с ветерком домчать моих ребятишек до тракта?

–  Какой может быть разговор!
– горячо воскликнул Гасалтуев.

–  Немного харчей - и в путь!
– сказал Левский.

Горбачук, оказавшийся Томисасом Тоомом, уходил вверх по Шаманской пади, все дальше в глубь тайги. Конь чабана Очирова мчался во весь опор. Всадник то и дело жестоко колотил его каблуками, безжалостно дубасил сырой толстой веткой.

Давно осталась позади Урочинская поляна. Дальше дорога пошла по сплошному темному лесу, с обеих сторон которого подступали высокие горы. На дне глубокой пади шумела Шаманка.

Вскоре дорога исчезла, и сменила ее узкая, еле приметная тропка, петлявшая между деревьями. Всадник натянул поводья, конь перешел на шаг. Иначе было нельзя: поедешь быстро - любая ветка сшибет тебя с седла и ты мгновенно окажешься под конем.

Чтобы не стукнуться головой о горбатую березу, всадник нагнулся, почти упал на шею коня и так проехал под горбатой «красавицей».

Ехать было все труднее, но зато здесь, в таежных дебрях, Тоом почувствовал, что нервы его понемногу успокаиваются.

Беглец был уверен теперь, что никто из урочииских не отыщет его, не отважится сунуть нос туда, где из-за каждого дерева может выглянуть дуло карабина, который он, Тоом, как-нибудь умеет держать в руках!

Задумавшись, всадник задел коленом заскорузлую кору лиственницы, поморщился от боли и, выругавшись, ударил по крупу коня кулаком (толстую ветку он отшвырнул еще при въезде в лес).