Чтение онлайн

Для Борты поставили шатры: по нашим обычаям богатая дочь богатого вождя имела право жить в собственных шатрах или юртах. Темучин отвел для них самое красивое и удобное место в орде, на холме у реки, где росли стройные березы. Свадьбу мы праздновали три дня и три ночи, такова была воля Темучина. Мы сидели на холме, а на склонах — охотники и пастухи. Служанки Борты раздавали маленькие подарки, а Темучин показал собравшимся большую соболиную шубу, которую тесть дал ему с приданым.

— Эта шуба стоит дороже, чем все, что есть у нас в орде, — сказал он. — Я отвезу этот дорогой подарок вождю кераитов хану Тогрулу. Он был другом моего отца, а тот, кто с ним дружил, для меня все равно что отец.

Бохурчи шепнул мне:

— Видишь, как умен Темучин. Он отдает самое дорогое, но в один прекрасный день он получит взамен больше, чем стоят десять или даже сто соболиных шкур.

— Ты прав, Бохурчи, — ответил я. — Мысли Темучина простираются за пределы наших дней и ночей.

В то время как молодые парни скакали на своих низкорослых лошадях вокруг холма или разлетались на них далеко по степи, сражаясь за звание самого быстрого всадника и выпуская из пружинящих луков сотни стрел, я поглядывал на Хромого Козла, который сидел внизу среди пастухов, наблюдая за играми молодежи и почесывая свою черную бороду с вплетенным в нее конским волосом. На второй день празднества я понял, что пока я сижу с Темучином и его братьями, с Бортой и Бохурчи на большом пестром ковре перед шатром на холме, старик не решится приблизиться к Темучину со своими нашептываниями. Тогда я нашел на третий день свадьбы какой–то повод, чтобы пересесть на другое место, откуда я мог наблюдать и за стариком, и за Темучином и его приближенными. Я не сомневался, что Хромой Козел постарается найти способ остаться с Темучином с глазу на глаз.

Так и случилось.

Подобно коварной змее, старик переходил с места на место, поднимаясь по холму. Поднимется немного и передохнет, так что никто, кроме меня, этого и не замечал, как он протискивался сквозь толпу, как крадучись карабкался наверх. Меня он, правда, заметил, но уже будучи почти у цели. Его кошачье лицо улыбнулось мне. За такую улыбку убить и то мало.

Все это длилось гораздо дольше, чем я вам рассказываю: старик поднимался по склону холма с утра и до полудня. Только он оказался почти рядом с Темучином, как тот поднялся и с двумя большими серебряными кубками, полными кумыса, спустился вниз, к победителям скачек. Толпа радостными криками приветствовала юношу–победителя и его быстроногую лошадь, на голову которой Темучин в знак прославления вылил содержимое одного из кубков.

Старик словно осиротел на вершине холма, потому что Борта с приближенными Темучина спустилась вниз, чтобы подарить победителю скачек три шкуры сурков. Темучин оседлал скакуна из скакунов и воскликнул, обращаясь к толпе:

— Скажите мне, что превыше всего для мужчины и воина?

И юноша–победитель ответил ему:

— Свободный шаг, светлый день, быстрая лошадь под седлом и сокол на перчатке, который догонит любого зайца.

Другой подхватил:

— Уничтожить наших врагов, увидеть, как их богатые ханы повалились носом в песок и визжат, взывая о пощаде, отнять у них всех лошадей и все добро, услышать стенания их разбалованных жен.

— Ты близок к истине, — сказал Темучин, — Я скажу вам, что превыше всего для мужчины и воина. Нет радости для мужчины больше, чем сломить сопротивление врага, свести его под корень и завладеть всем, что ему принадлежало. Заставить плакать глаза их женщин, видеть, как слезы заливают их лица. Оседлать их крутозадых сытых скакунов. Сделать из животов и грудей любимых жен врагов мягкие и упругие подушки, целовать их розовые щеки и высасывать их сладкие губы, как лепестки цветов.

Мужчины выхватили сабли из ножен и взметнули их к небу, а копья воткнули в землю, что значило — смерть врагам! Они с криками окружили лошадь, на которой восседал Темучин, и я тоже был среди них и тоже восхвалял моего вождя и друга.

Но он призвал всех к молчанию, и толпа покорно умолкла, а он сказал:

— Не кричите чересчур громко, как будто в нашей орде тысячи воинов и лошадей. Пока что нас мало, и ваша радость может обернуться горем ближайшей же ночью, если хищные псы Таргутая набросятся на нас, — их во много–много раз больше.

Собравшиеся снова разделились на небольшие группы, вернулись к любимым играм и пили молочное вино из больших кружек.

А хромоногий старик спустился тем временем к подножию холма и попытался приблизиться к Темучину. Он кружил вокруг него, как кот, подобострастно глядя на сына Есугея и жадно пытаясь поймать своими желтыми глазами его взгляд. Я встал за толстый ствол полевого илима, но не потому, что опасался гнева Темучина, а потому, что хотел дать Хромому Козлу возможность донести до Темучина свой ядовитый навет, не будучи им замеченным.

Я не знаю, сколько слов он нашептал Темучину на ухо, может быть, пять, но никак не больше девяти — как получил от Темучина удар такой силы, что старик кулем повалился на траву и задергался, как выброшенная на берег рыба. Я сразу же вышел из–за илима и вместе с другими поспешил туда, где это произошло.

Темучин увидел меня, улыбнулся и, не называя меня по имени, проговорил, указывая на Хромого Козла:

— Этот, что визжит от боли, как раздавленная ехидна, хотел посеять вражду между мной и моим другом. Выходит, он презирает и меня, и моего друга, хочет внушить мне, будто я не знаю, что такое быть другом и что значит иметь друга.

— Мы убьем его! — воскликнул бритоголовый юноша.

Темучин удержал его со словами:

— Неужели ты хочешь омрачить наш с Бортой праздник, хочешь, чтобы мы смешали вино с кровью? Гоните его в глубь леса. Пусть он там перешептывается с дикими зверями, шипит и пресмыкается, как змея. Забудьте о нем, как выбросил его из своей памяти я.

Его прогнали, а Темучин обнял меня:

— Извини меня за восемь слов, злых, лживых, грязных, за восемь капель яда, которые попали мне в ухо, пока я не расправился с ним!

Вечером я сидел еще некоторое время рядом с Темучином на теплом ковре перед шатром Борты. Лето уже состарилось и охладело, но лица наши горели от выпитого вина.

Когда Темучин удалился со своей женой Бортой, я спустился с холма, прошел мимо других юрт к своей, думая о моем покойном отце и его словах.

Под шкурами было жарко. Я закрыл глаза, чувствуя радость на сердце.

Солнце посылало теперь совсем немного тепла, а ветер сдувал с деревьев мертвые листья. Лес как бы похудел. Река вздулась и несла на своей спине на север пожухшие листья. Мы вернулись из Черного леса, что на реке Туле, где передали хану Тогрулу дорогую шубу и напомнили ему о его дружбе с Есугеем.

Застолье позади, позади молодецкие забавы, и по вечерам воины поглядывали в сторону холма, на котором стояли шатры Борты и где жило счастье Темучина.

С окончанием лета начал иссякать и кумыс. Женщины жаловались не меньше мужчин: кобылье молоко веселило и их, день без кумыса — все равно что пасмурный день. По вечерам они пели в юртах:

Когда степь зеленеет

И длинные стебли колышутся на ветру в соку,

Кумыс пенится в наших ведрах и кубках,

Пенится и течет по праздникам рекой.

Когда степь желтеет

И длинные стебли колышутся на ветру, увядая,

Кумыс не пенится в наших ведрах и кубках,

Не пенится и не течет по праздникам рекой.

Но мы мечтаем,

Мечтаем о зеленом свете степей,

О колышущихся на ветру сочных стеблях,

Когда опять запенится кумыс в наших ведрах и кубках,