Чтение онлайн

С трудом дотянувшись до изголовья, я нажала кнопку вызова медсестры.

— Бугага, — меланхолично сказал дьявол и открыл ноутбук. — Мы не закончили, так что я подожду.

— Мне нехорошо, — пожаловалась я, когда в палату просочилась кукольного вида сестра в обтягивающем халатике. — Голова кружится.

— Да-а-а? — удивилась она, выглянула в коридор и гаркнула, перекрывая мощностью звука самолет на взлете:

— Анпетровна!!!

Не прошло и минуты, как в палату влетела моя малахольная блондинка. Пощупала пульс, послушала легкие и сердце, покрутила перед носом пальцем и изрекла вердикт:

— Это слабость.

Для верности она еще измерила мне давление, но не назначила даже завалящего укольчика.

— А вы как? — уже в дверях блондинка поинтересовалась у дьявола. — Все нормально?

— Да, спасибо, — пропищал тот Лилиным голосом.

Когда дверь за медициной закрылась, дьявол поставил ноутбук на тумбочку.

— Врунишка, — он добродушно ухмыльнулся. — Голова закружилась, да? Скажи честно, просто решила проверить, кого увидят докторишки — меня или твою соседку. Смешно, честное слово.

— Иди к черту! — буркнула я.

— Тоже смешно. Ладно, ближе к делу. Или к телу — неважно. Я так понял, лечеба тебя больше не привлекает. Может, что-нибудь другое тебе предложить? О чем вы там с братцем мечтали давеча? Летать? Мысли читать?

— Ничего мне от тебя не нужно.

— Ну да, конечно. Прямо почти верю. А может, все-таки что-нибудь хочешь? Говорить на всех языках? Рисовать? Или… — он лукаво подмигнул, — петь?

Это был удар ниже пояса. Петь я отчаянно мечтала с детства. И даже вполне сносно научилась играть на гитаре — чтобы можно было аккомпанировать. Но вот с пением дела обстояли кисло. Нет, слух у меня был, не абсолютный, конечно, но вполне приличный. Да и голос тоже, вроде, ничего, хоть и слабенький, но довольно приятного тембра. Я часто мурлыкала себе под нос и даже громко пела в душе — романсы и оперные арии. Но одна только мысль о публичном исполнении моментально приводила к полному параличу связок, а заодно и мозга. Единственным исключением были хоровые застольные песни при условии изрядного подпития. Я сказала, что мечтала? Нет. Я запрещала себе мечтать об этом. Просто притворялась, что петь в душе — вершина моих притязаний.

— Знаю, знаю — ты боишься петь на людях. Настолько боишься, что даже обманула мое хрустальное яблочко. Оно приняло твой страх за нежелание.

— Мы зовем его чертовой погремушкой, — пробормотала я, изо всех сил сражаясь с соблазном.

— Надеюсь, «чертова» обозначает принадлежность, а не качество? — палец с длинным когтем нарисовал в воздухе улыбочку-смайлик. — Впрочем, какая разница? Что с нее взять, простой автоматический сканер, да еще устаревшей модели. Твое желание продаться она уловила, а вот распознать не смогла. Поэтому и навязала тебе то, чего ты, может, и хотела, но без чего вполне могла обойтись. Накладка вышла. Бывает. Лучше скажи, почему тебя так пугает идея выступлений перед публикой? Чего ты боишься? Чаще бывает наоборот. Выходит безголосый и безухий идиот на сцену, лопаясь от предвкушений: ох, как я щас спою — все от восторга прямо кончат. И заметить, он останется в полной уверенности своего успеха, даже если его закидают тухлыми яйцами. Подумает, что в зал пробралась горстка завистников. А тебе кажется, что при первой же фальшивой ноте тебя выведут за бруствер и расстреляют. Ну, или хотя бы привяжут голой на площади к позорному столбу. Неужели тот случай так на тебя подействовал?

Я почувствовала, как лицо и грудь заливает пылающая лава. Сердце выдало барабанную дробь, ладони мгновенно вспотели, а рот наполнился кислой слюной.

Тот случай, о котором я так старалась забыть, произошел двадцать один год назад. На новогоднем утреннике мы с Костей должны были петь дуэтом песенку про Савку и Гришку, которые сделали дуду. Получалось у нас очень даже неплохо, особенно «ай ду-ду, ду-ду». И все бы ничего, но за день до утренника Костя умудрился подцепить ангину. И наша «пешница» не придумала ничего умнее, как вытолкнуть на сцену меня одну.

Я шла к роялю в восторженном ожидании триумфа, который не придется делить с братом. Синее бархатное платье, пышный бант, белые колготки, красные туфли. Но когда я увидела бледные пятна лиц, — целое море лиц! — с ожиданием глядящих на меня, что-то вдруг произошло. Меня словно швырнули в ванну с обжигающе холодной водой, которая тут же подернулась ледяной коркой. К горлу подступила тошнота. «Пешница» уже второй раз играла вступление и сердито смотрела на меня. В зале начали посмеиваться. Я поняла, что забыла слова. И мелодию тоже.

«Савка и Гришка!» — шипела из-за рояля пучеглазая гора сала, в третий раз играя вступление. «Савка и Гришка», — шепотом повторила я и неожиданно для себя заорала: «Сделали дуду!!!». Голос сорвался, к потолку взвился разнузданный петух, теряясь в раскатах хохота. Громко всхлипнув, я побежала за кулисы, но споткнулась и растянулась у всех на виду — с порванными колготками и задранным платьем. Зал замер — чтобы через секунду взреветь от восторга.

Дома я заявила, что больше никогда не пойду в школу. «Хорошо», — легко согласилась мама: впереди было две недели зимних каникул. Все это время я просидела в квартире, с завистью наблюдая через окно, как Костя во дворе катается с горки и лепит снеговика с нашими одноклассниками. «Ничего, все забудется, успокоится», — утешала бабушка.

Меня совсем не дразнили — за время каникул все и правда забыли о моем позоре. Но я-то помнила. И пребывала в уверенности, что другие тоже помнят — и втихаря смеются надо мной. Это была заноза на всю жизнь. Больше я ни разу не пела соло при посторонних. Впрочем, при близких тоже — только одна.

— Да-да, ты всю жизнь думала о том случае. Хотя и делала вид, что забыла. И всю жизнь в глубине души считала себя неудачницей, — дьявол продолжал чертить в воздухе смайлики: точки глаз и скобки улыбок. — Теперь у тебя есть возможность взять реванш. Представь только: никакого страха и умопомрачительный голос. Можешь в консерваторию поступить. Или записаться на какой-нибудь телеконкурс, — теперь вместо смайликов он делал пассы руками, словно поглаживая на расстоянии мое горло и голову. — Ну что, бета-тестинг?

— Не хочу!

— Да брось, не кривляйся.

Я пыталась сопротивляться, но тело действовало автономно. Оно встало с кровати, подошло к окну и распахнуло его.

— Спой, светик, не стыдись, — дьявол карикатурно похлопал в ладоши. — Просим!

Окно палаты было прямо над центральным входом. Внизу сновал людской муравейник — ближе к вечеру число посетителей возрастало в разы. Я спою — и они услышат, сладко заныло внутри. Страха больше не было — только то самое предвкушение успеха, о котором говорил дьявол.

Мой голос звучал дивной бархатной виолончелью — так чудесно, что внутри все рвалось и плакало от восторга. Я пела переложение «Элегии» Массне для контральто. Люди внизу стояли, застыв, подняв пятна лиц, но теперь это уже меня не пугало. Голова слегка кружилась, все вокруг плыло, я как будто поднималась в небо, высоко-высоко, к облакам, к звездам, я плавилась в их огне и светила их светом. «Жизнь, как весна, отцветет…» — закончила я на пианиссимо, которое, тем не менее, было слышно всем и каждому, глубоко вздохнула, возвращаясь в реальность, и закрыла окно.

В дверях стояла кукольная медсестра с округлившимися глазами, полными слез, и приоткрытым ртом.

— Как красиво, — прошептала она.

— Простите, — пробормотала я и легла обратно в постель. — Задумалась.

Она посмотрела на меня с недоумением и вышла.

— Сейчас опять приведет психиатра, — сказала я в мировое пространство.

— Не приведет, — потер ладони дьявол. — Ну как? Устраивает? Берешь?

— Отвали! — буркнула я и отвернулась к стене, натянув на голову одеяло. Больше всего на свете мне хотелось заорать: «Да! Да! Да!!!». Наверно, еще никогда в жизни я ничего так не хотела.