Чтение онлайн

— Да, — наконец сказал он твердо. — Хочу.

— Может, не стоит? — Линка побледнела и схватила его за руку.

— Нет, рыба, стоит, — он мягко высвободился. — Не бойся.

Я встала, подошла к «стенке» и достала «погремушку» из шкафчика с откидной дверцей. Похоже, она была недовольна публичной демонстрацией — вместо тепла от нее исходил колючий холодок. Подойдя к столу, я выпустила шар из рук. На несколько секунд «погремушка» неподвижно повисла в воздухе, потом дернулась было в сторону Кости, отпрянула, чуть-чуть сдвинулась в сторону Линки. Она словно изучала обстановку. И в конце концов поплыла обратно ко мне. Ткнувшись в мою руку, «погремушка» довольно зазвенела и расцвела перламутром. Я прижала ее к груди и села за стол.

— Ну и?.. — спросил Никита.

— Что «и»? — удивился Костя.

— А то, что я ничего не вижу. Значит, в тот раз мне не показалось, что ты держишь в руках… что-то.

— Твое счастье, что ты ничего не видишь, — вздохнул Костя. — Хотел бы и я… не видеть. Впрочем… Я вижу в Ленкиных руках просто прозрачный шарик. Больше ничего.

— Я тоже, — кивнула Линка.

— Ничего? — не поверила я. — Ну Никита — это понятно, он явно не из нашей стаи. Но вы оба? Просто прозрачный шарик? Не звенит? Не переливается? Не пахнет фиалками?

— Нет, — глуповато улыбнулся Костя. — Не звенит, не переливается и не пахнет. И мне, по правде, глубоко на него наплевать. Наверно, я даже смог бы выбросить эту дрянь в окно. Легко!

«Погремушка» тихо зашипела и поднырнула под мои ладони. Я невольно прижала ее к себе покрепче.

— «Легко»! — передразнила Костю Линка. — А как ты по ночам бредил? Как я дверь в гостинице запирала и ключ прятала, чтобы ты не рванул домой — без вещей, без денег, без документов? Как ты на меня орал, чтобы я тебя выпустила? Ты реально был как наркоман в ломке.

— А потом однажды утром проснулся и понял, что все. Что мои первые мысли — о Линке, а не о «погремушке». И что «погремушка» мне больше не нужна. В тот же день мы пошли в загс и расписались. А еще через пару дней позвонила полицейская тетка и обрадовала, что я в розыске.

Когда Костя закончил, начала рассказывать я. Об исцелениях и попытке самоубийства, о том, что видела за гранью жизни, и о визите дьявола в больницу. О новом искушении — вплоть до эпизода с зеркалом. Никита внимательно смотрел на меня, я заметила, как он усмехнулся, когда я пропустила некоторые пикантные подробности.

— Травяная гора… — задумчиво сказала Линка. — А ведь я об этом то ли слышала, то ли читала. Давно. Теперь уже и не вспомню, что это было. Кажется, воспоминания вышедшего из комы. Ни ада, ни рая, только гора, поросшая травой. И никого. И ничего не происходит.

— По правде говоря, я не верю во все эти воспоминания, — покачал головой Никита.

— Что значит «не верю»? — возмутилась я. — Ты думаешь, я все это выдумала?

— Ну зачем же? Не в том смысле «не верю», что этого не было. Не верю, что это действительно загробная жизнь. Кома, клиническая смерть — это все-таки не настоящая смерть, как ни крути. И потом далеко не все, пережившие это, что-то видели. По-настоящему оттуда еще никто не возвращался. Ну, кроме Лазаря, конечно. Но он не в счет. И зомби тоже. Мне кажется, он просто морочил тебе голову. Ты понимаешь, о ком я.

— Беда в том, что я уверена в этом на девяносто девять процентов и еще много девяток после запятой. Но оставшаяся неуверенность все равно беспокоит. Не получается у меня окончательно сказать «не верю», плюнуть и забить. Он сам сказал, что на эту удочку меня и поймал. И не только меня.

— А еще — на готовность отдать за исполнение желания то, чего нормальные люди никогда не отдадут, — вздохнула Линка.

— И что же ты готова была отдать ему за красоту? — спросила я…

Я вошла в прихожую, поставила на пол сумку с макаронами и гречкой, стянула сапоги, на автопилоте сунула ноги в тапки. Повесить пальто на крючок, бросить шапку и шарф на тумбочку, потом следующий пункт обязательной программы — взгляд в зеркало и тяжелый вздох.

Корова и есть корова.

Хоть смотри в зеркало, хоть не смотри.

Еще пара лет — и я стану точной копией мамы, царствие ей небесное. Разве что масть другая, а так — один в один. И рожа кирпичом, и фигура параллелепипедом. Тумба на ножках. Нет, у мамы хоть ноги красивые были, а у меня — тощие и кривые. Правда, я пока еще не бреюсь, но скоро, наверно, буду — пинцет уже не справляется. Или не буду? Спешите видеть: чудо природы — бородатая женщина. Причем в мохеровых кальсонах. Ирка вчера: «Гелечка, а ты воск не пробовала? Есть и для ног, и специальный, для лица. Хочешь, могу заказать тебе, мне знакомая из Финляндии привозит». Да-да, воск из Финляндии. Еще фотоэпиляцию посоветуй. На зарплату библиотекарши. Тебе-то что, муж-бизнесмен, можешь и бесплатно на рабочем месте книжки читать, если дома скучно.

Я отнесла сумку на кухню, выгрузила продукты и пошла в комнату переодеваться. Хорошо хоть зеркало на внутренней дверце шкафа, а то еще полюбовалась бы на себя в неглиже — совсем тоска смертная.

Пятница. Первая пятница на неделе, последняя пятница на неделе — какая разница. На этой неделе выпали два выходных подряд, а не в разбивку. Суббота и воскресенье. Сидеть перед телевизором, читать и есть. Все. Можно пойти погулять. Но не хочется. Одной не хочется. В гости — не к кому, к себе пригласить — аналогично. Как не было друзей-подруг, так и нет. Всего двадцать восемь, а как будто все шестьдесят восемь. Не жизнь, а унылая каторга. Умирать буду — а вспомнить нечего.

Застегивая халат, я попыталась ну хоть что-нибудь яркое из памяти выудить. Детство? Ой, нет. Меня или дразнили, или не замечали. И в садике, и в первой школе, и во второй. Мама с бесконечными нотациями — ты должна-должна-должна. Папа от нее зря, что ли, сбежал, его тоже запилила, надо думать. Только и оставалось, что учиться, учиться и учиться. И книги читать. Училище? Да то же самое, что и в школе. Интересное дело, там девчонки были, если честно, и пострашнее меня. Но вели себя, как королевы. Так их все и воспринимали. А мне оставалось только в уголок забиться и ветошкой накрыться. Ну, закончила с красным дипломом, ну поступила в педагогический на автопилоте. Радость, да? Ну, мама рада была. Да и я тоже. Только лучше бы я туда не поступала. И с Рудиком бы не встретилась.

Сколько лет прошло, а передергивает каждый раз, как вспомню. Рудик… Рудольф — имя-то какое противное. И сам он был противный. Маленький, тощенький, с жиденькой козлиной бородкой. Нет, это я сейчас понимаю, что противный, а тогда он мне понравился. Ну, не то чтобы понравился — просто чем-то Костю Белкина напомнил. Тот тоже был невысокий, худощавый. Впрочем, наверно, ничего бы и не было, если б нас вдвоем не назначили тот капустник к окончанию первого курса готовить.

Как все произошло — обрывки какие-то в памяти. Вино — я же не пила тогда вообще. А мы сидели с ним вдвоем в маленькой комнатке за сценой, разговаривали. Он достал бутылку. Думала, только попробую — символически. Оказалось, вкусно. Выпила полстакана, потом еще. Потом он меня обнимал, говорил что-то, и мне даже приятно было. А потом… боль, мерзость, отвращение… Задержка, тест… Разговор после занятий в скверике у Казанского. Он мне в лицо смеялся, а что говорил — нет, вот это уж точно лучше не вспоминать.

Врач в женской консультации. Еще нестарый, лицо породистое, руки, как у пианиста. Он ими без конца мои бумажки перебирал. В голосе — цинизм и жалость, странный коктейль.

— Детка, мой совет — рожай.

— Не могу, — шепчу, умирая от стыда.

— Плюнь на все и рожай. Сделаешь аборт — второго шанса не будет. Прости за прямоту, тебе и так повезло. Ты явно не Афродита — это раз. У тебя вон усы пробиваются, как у гусара — это два. И анализы… мама, не горюй — это три. Чудо, что забеременела. А после аборта — на что угодно спорю, больше не получится.