Чертовка
Шрифт:
– -А я думал, советские... Ну всё равно - давай?
– -Давай.
Удивительно: как только Джарус исчезла, они стали друг другу как будто ближе. Вот уж действительно - чертовка...
– -Что с тобой?
– спросил Эндрю.- Ты в порядке?
– -В полном порядке, спасибо.
Американец всё же не успокоился. Он приложил кулак к губам и сказал микрофонным голосом:
– Aeroflot, maintain flight level thirty thousand feet. {Аэрофлот, продолжайте полет на высоте тридцать тысяч футов. (англ.)}
Замурцев улыбнулся, показывая, что оценил шутку.
– - Roger. Willco. {Вас понял. Хорошо. (англ.)}
Солнце уже спускалось; поднялся ветер. Андрей, прислонившись к холодной стенке машины, смотрел, как дорогу перебегают брошенные бумажки и пластиковые пакеты, и думал: так мы и не научились как следует понимать друг друга - русские, американцы, мужчины, женщины... И непонятно, как со всем этим быть. С американцами, возможно, даже проще, чем с женщинами.
Он вспомнил Мисюсь, как она иногда сидит в длинной юбке и в черном свитере на ручке кресла и, оперевшись на ладонь, смотрит куда-то далеко-далеко, куда не достигает никто. И лицо у нее бывает тогда такое отрешенно-гордое, что кажется: прикоснись к нему - и ощутишь бессмертный мрамор. Может быть, тысячи художников каждый день ищут в тоске именно это созданное женщиной мгновение, чтобы заставить мир задохнуться от близости непостижимого. А мгновение - вот оно, сидит у Замурцева дома на ручке кресла, а через секунду встряхнется и пойдет на кухню откидывать макароны.
Наверное, самый счастливый период в жизни у мужчины, когда он думает, что понимает женщин.
Ах, это существо, старающееся победить, чтобы потом стать вечным пленником побежденного, и только при неудаче обретающее свободу.
О, расчетливый, осторожный игрок, который в решающий момент, по внушению какой-то непонятной силы, вдруг способен совершать совершенно безумные ходы.
Ах, грустный клоун, своими ужимками упорно пытающийся переиграть драму жизни.
О, женщина!
О, песня!
Дамаск - Москва, 1992-1995