Чертово яблоко (Сказание о «картофельном» бунте)
Шрифт:
— Подождут!
Стенька развернул лошадь Тихонова и, по-прежнему держа ее за узду, повел в сторону Угодич.
— С ума спятил! Отпусти лошадь, сучий сын! Я кому сказал?!
— И не подумаю. А ну пошла, залетная!
А тут вскоре и сани бурмистра Курманова приспели. Увидев в санях волостного писаря Горохова, у Тихонова погано стало на душе, однако постарался и виду не подать, выдавив сальную улыбку, предназначенную бурмистру.
— Как вы кстати, Иван Степаныч! Посмотрите, что этот разбойник делает. Я уж, было, к городу подъезжал, а он сзади подкрался и развернул мои сани. Деньги от меня требовал. Прикажите арестовать лиходея.
Бурмистр глянул на ухмыляющегося Стеньку и принял решение:
— Нехорошо-с, молодой человек. Ваше дело попахивает уголовщиной. А ну-ка слезай с лошади и садись в сани Тихонова.
— Обижаете, господин бурмистр. А кто на Гнедка сядет?
— Попрошу писаря. А тебя, темную личность, отвезем в участок. Надеюсь, доволен, Николай Григорьич?
— Еще как доволен, — мотнул пегой бородой Тихонов. — Участок как раз мне будет по пути. Вот такие верзилы и грабят честной люд. Добро бы из участка его в каталажку [34] .
34
Каталажка — тюрьма.
— Там разберутся.
Стенька, оказавшись рядом с Тихоновым, крутанул непокрытой головой. Хитер новый бурмистр. В участок-то придется и вору зайти, чтобы дать свидетельские показания. Тут на него и насядет писарь. Только бы грамотка при Тихонове оказалось, а то за «разбойный» налет и сам в каталажку угодишь.
Не угодил. Как только все вошли в участок, находившийся в Ростове у Каменного моста, что вблизи от белокаменного кремля, Курманов обратился к младшему полицейскому чину с густыми обвислыми усами, сидевшему в одиночестве за широким столом, покрытым зеленым сукном.
— Бурмистр села Угодичи Иван Курманов. Желаю поговорить с господином квартальным надзирателем [35] .
— Спешное дело, господин бурмистр? — лениво качнулся на стуле полицейский чин. От него попахивало винным перегаром.
— Дело большой важности, господин урядник. Доложите Григорию Васильевичу.
— Да бог с вами, господин бурмистр. Сами понимаете, Рождество-с. Господин Агалавцев возможно-с еще почивает.
— И все же прошу доложить. Дело-с серьезное.
35
Квартал полицейский— до полицейской реформы 1862 г. составлял третью и низшую полицейскую инстанцию в городах. К. называлось подразделение части, которое имело свое особое управление с квартальным надзирателем во главе, подчиненным частному приставу. Фактически во многих городах существовало только название квартального надзирателя: эти чиновники не имели в своем заведовании особых кварталов, а были просто исполнителями приказаний начальства. В 1862 г. эта третья инстанция была уничтожена. Учрежденные при этом полицейские надзиратели равно как и появившиеся впоследствии околоточные надзиратели, имеют иные функции.
— Какие же вы, бурмистры, настырные… Митька!
Из соседней комнаты вышел младший урядник с помятым, заспанным лицом.
— Дойди до квартального. Тут бурмистр по важному делу из Угодич приехал. Но коль господин Агалавцев не во здравии, пусть скажет, в котором часу может пожаловать в участок. Обождите в коридоре, господа.
В коридоре, тускло освещенном керосиновым фонарем, у Тихонова зародились нехорошие мысли. И чего это бурмистр с верзилой цацкается? Сдал бы в участок — и все дела. Звать же квартального по пустяковому делу — и вовсе нет никакой нужды. Чудно. И вотчинный писарь косо посматривает. Он-то чего в участок притащился? Снарядился в Ростов — так и шагай по своим делам… А верзила с ухмылочкой косяк двери подпирает. Шмыгнет на улицу — и ищи свищи. Странно. Бурмистр на него и внимания не обращает, значит у него другая цель… Неужели?
Тихонова охватил липкий пот. Снял лисью шапку и, вытирая лысину ситцевым платком с синей каемкой, глянул на бурмистра.
— Душно тут. Дойду до лавки кваску выпить.
Но бурмистр намерение Тихонова пресек:
— Сиди, Николай Григорьич. Ты ж у нас главный свидетель. Вдруг квартальный заявится. Сиди!
Добрый час сидели, пока в участке не появился ростовский надзиратель Григорий Васильевич Агалавцев: среднего роста, сухопарый, с пышными кучерявыми бакенбардами на тугих багрово-красных щеках. Лицо его не выражало довольства: черт те что! В самый праздник, ради какой-то пустяковины, надо являться в присутствие.
Хмуро глянул на бурмистра:
— Что-нибудь сверхъестественное, Иван Степаныч?
Квартальный знал всех волостных бурмистров в лицо.
— Совершенно точно-с, господин надзиратель. Доложу в вашем кабинете.
Мало погодя, в кабинет был вызван волостной писарь и бывший бурмистр.
— Скажите, гражданин Тихонов, какой документ вы везете с собой?
Тихонов вылупил на квартального невинные глаза.
— Да вы что, господин надзиратель? Какие могут быть у крестьянина документы?
Ореховые глаза квартального обратились к Василию Горохову.
— Проясните, волостной писарь, ситуацию гражданину Тихонову.
— И проясню! Мне с ним не детей крестить. Сей фрукт, — длинный указательный палец Горохова ткнулся о сюртук бывшего бурмистра (свой тулуп Тихонов оставил в прихожей) — похитил в волостном управлении, в коем я имею честь трудиться, оригинал вотчинного отпускного акта, писаного на листе сторублевого достоинства помещиком Филиппом Алексеевичем Карром, чтобы передать его за большую мзду наследнику Алексею Васильевичу, и тем самым лишить крестьян села Угодичи вольного хлебопашества.
— Врешь, Васька! — закричал Тихонов. — Не слушайте облыжника, господин надзиратель. Это он мне за поросенка мстит, кой, по недосмотру моего работника, проник в его огород и выжрал с гряды огурцы. Облыжник!
— Успокойтесь, любезный… Урядник, проверьте карманы гражданина Тихонова.
— Не имеете права! Городничему пожалуюсь!
Бывший бурмистр оттолкнул, было, урядника, но на Тихонова дружно насели Горохов и Курманов. Вскоре вотчинный отпускной акт, действительно сторублевого достоинства, оказался в руках надзирателя.
— Спасибо, господа. Непременно доложу о вашем усердии господину городничему Берсеневу, а сего мошенника тотчас отдаю под арест.
Слух о Стенькином подвиге прокатился по Угодичской и Сулостской волостям. Даже мужики стали приветливо здороваться с парнем.
— Ловок грачевский сынок. Не только на шалости горазд.
Настенка — на седьмом небе. Стенька-то — настоящий герой. Если б не он, ушла бы грамота новому барину, и тогда один Бог ведает, чтобы стало с вольными крестьянами. Как таким парнем не гордиться?!.. Одна беда: с последних посиделок Стенька так больше и не виделся с Настенкой, даже на улице не встречался. Уж не зазнался ли? Но он, кажется, не из зазнаек. Тогда почему? Надо ждать следующих посиделок.
Стеньку же все последние дни то вызывал к себе становой пристав Тараканов, то бурмистр Курманов, а то и квартальный надзиратель Агалавцев. Везде пришлось подписывать какие-то бумаги, ибо дело с похищением отпускной грамоты приняло нешуточный оборот, а все потому, что оно было связано с новым барином Алексеем Васильевичем Карром, который продолжал жить в каменном доме купца Емельянова, что близ Ивановской церкви.
Пожалуй, все крестьяне уезда всколыхнулись: неужели наследнику Карра все сойдет с рук? Аж из Москвы прикатил, чтобы тайком вернуть себе вольную, данную угодичским мужикам, а затем все так состряпать, что никакой грамоты и не было. Слава Богу, грамоту перехватили. А что же с их молодым барином? Отбоярился. Я — не я, и телега не моя.