Чтение онлайн

— Когда-то была большая, а проку? — по лицу Томилки пробежала смешинка. — Пять девок настрогал и ни одного парня.

Оба гостя весело рассмеялись.

— И где ж твои барышни? — спросил Гурейка.

— Слава Богу, в девках не засиделись. Четверых замуж выдал. Осталась последняя. Вы ее видели. Ксюшкой кличут.

— Поди, и она скоро выпорхнет. Дочь твоя видная, щедротелая.

— А бес ее знает, Гурейка. Она бы давно выпорхнула, да всё женихи ей не по нраву. И тот нехорош, и этот. И чего роется?

— Убогие, что ли? — хмыкнул Стенька.

— Парни как парни, но на Ксюшку не угодишь. Все себе по сердцу ищет.

— По сердцу — это хорошо, — кивнул Гурейка. — А как же родительская воля?

— Так-то оно так, — вздохнул Томилка. — Другие-то дочки и слова поперек отцу не сказали, а эту хоть за веревку веди, да и то вырвется. А ведь родительское сердце не камень, так и отступишься. Да и то сказать — одна она у нас осталась. Без нее — докука.

— Тогда и горевать нечего, Томилка.

Было хозяину избы немногим за сорок. Крепкий, русобородый, с дымчатыми, слегка прищурыми глазами и с густой волнистой бородой, в кои мягко опускались широкие соломенные усы.

И Стеньку и Гурейку удивило то, что хозяин не стал их расспрашивать о причине приезда в город. А ведь люди явились к нему совсем неведомые.

— Изрядно понравился ваш город, Томилка, и народ какой-то необычный.

Хозяин с интересом глянул на Гурейку.

— Необычный?.. Люди как люди. В чем особинка, мил человек?

— Открытый, обходительный. Это тебе не Москва.

— Как говорится, Москва бьет с носка. У нас, конечно, народ попроще, иной готов последнюю рубаху снять, но есть и худой люд, жесткий и прижимистый. У нас, ить, не все огурцами промышляют. В Вязниках три фабрики: полотняно-ткацкие и бумажно-оберточные господ Демидовых, Елизаровых и Сеньковых и винокуренный завод Голубева. На всех этих фабриках и заводе до трех тысяч человек вкалывают. Обороты у денежных мешков миллионные.

— Коль миллионные, значит, работяг гнут в три погибели. Они-то, небось, злы на заводчиков. Вот где самая-то кипень, а не огурцы с пупырышком.

Гурейка глянул на приятеля с порицанием: так и хозяина можно обидеть. Вот дурень!

— Ты не слушай его, Томилка. Язык без костей, вот и ляпнул.

— Да я не в обиде, милчки, — с простодушной улыбкой махнул рукой хозяин. — Про нас, огуречников, каких только баек не наслушаешься. «Где огурцы, там и пьяницы». Вы видели в Вязниках хоть одного пьяного? Конечно, от чарки никто не откажется, но пьют с умом, ибо огурец наш кормилец. Нам ведь он не с неба валится.

— А что-то мы так и не увидели твои гряды, Томилка. Обычно огород сразу за двором, а тут вишняк.

— Все так, Стенька. Коль посадить огурец меж двором и вишняком, урожай будет плевый, ибо огурец любит солнце, вот и разместил я гряды по ту сторону вишняка, где солнце, почитай, целый день гуляет.

— Далеко воду носить.

— У меня там родничок бьет, отменная водица, вкусная.

— Но у меня отец холодной водой никогда огурцы не поливает.

— Эва, — улыбнулся Томилка. — Выходит, твой отец тоже с огурцами возится. Доброе дело. Но я тоже холодной водой не поливаю. Утром в бочки наберу, а вечерком тепленькой водой полью. Дело каждому огороднику известное…

Потолковали о том, о сем, но Томилка так и не осведомился о причине приезда неожиданных гостей в Вязники. После застолья он предложил парням отдохнуть в повалуше [41] , но Гурейка напросился на другое место.

— Нельзя ли на сеновал, Томилка?

— Да ради Бога. Место обжитое, даже с пологом от комара. У меня там Ксюшка иногда ночует. Отдыхайте.

На сеновале, да еще на девичьем — самая благодать провести ноченьку.

— Ксюха-то — ладная девка, — блаженно раскинувшись на мягком ложе, сказал Гурейка.

— Аль поглянулась?

— А чего? Девка что надо. Ядреная, лицом недурна. С такой бы не худо позабавиться.

— Ты об этом, Гурейка, и думать забудь. Не обижай Томилку.

— Ишь, какой праведник, — легонько шлепнул по голове Стеньки приятель. — Аль еще с девкой не спал?

— Эка невидаль, — как-то неопределенно для Гурейки отозвался Стенька.

Тот почему-то рассмеялся.

— С девкой поразвлечься — один смак. Э-эх, была у меня одна деваха. Такое с ней вытворяли! Жаль, князю Голицыну поглянулась, к себе в сенные девки перевел.

— Вот и тут он тебе дорожку перешел. Не зря, видать, он тебя в Сулость отправил.

— Не зря, Стенька. Никак, чуял, что я могу ему красного петуха под хоромы пустить.

— Так у него ж каменные палаты.

— Хватает у их сиятельства и деревянных строений. Одна конюшня чего стоит. Да черт с ним!.. А вот Ксюшку я непременно потискаю. Ты заметил, какая она грудастая?

— Опять ты за свое! Такого тумака дам, что не очухаешься.

— И не заробеешь? Я ведь тоже силенку имею.

— А мне твоя силенка, что соломинка.

— Ишь ты, какой Илья Муромец. Вымахал с оглоблю, так думаешь, на тебя и могутного детины не найдется?

— Пока таких не встречал.

— Хвастун!

Однако Гурейка давно понял, что Стенька и в самом деле обладает непомерной силой и что ему с ним не совладать.

Изрядно отдохнув после дальней дороги, парни снарядились, было, в город, но их остановил Томилка.

— Куда направились, милчки?

— В трактир. Надо что-то перекусить, — отозвался Гурейка.

Хозяин избы недовольно покачал темно-русой головой.

— Вот те и гости! Обижаете, ребятушки. Я же сказал, живите, сколь душа пожелает, а стало быть, и харчуйтесь.

— Да как-то неудобно, Томилка. Мы ведь не какие-нибудь нищеброды, деньжонки имеем.

— Деньжонки еще вам сгодятся, чай, не велика казна. Меня ж — не объедите, да и в большом долгу я перед тобой, Гурейка. А ну давай в избу. Ксюшка уже стол накрыла.